Диксон ушёл. Это значит, что весна наступила. Диксону всё равно, капитан в рубке, на палубе чисто, мост развели, моториста оштрафуют за сон.
А летом он стоит, как памятник вечным льдам, когда плавится всё, даже гранит на ступенях площади мира, а монументы тонут в синеве прозрачного неба. Женщины снимают одежду, мужчины прячут от женщин других женщин. Рядом с Диксоном ставят натяжной цирк-шапито.
Мы сидим на верхних скамейках – душно, запах ванильного освежителя сдавливает лёгкие. Мелочная мартышка играет за еду. Лошадь ложится на арену и вязнет в песке, как время Дали. Акробат, неудачно сделав сальто, падает с высоты. Жонглер достаёт из пустоты красные шляпы, его жена держит во рту отравленные стрелы. Зал аплодирует, получая бесплатные воздушные шары. Я сижу на чьих-то коленях, кожа намокла и прилипла к чьим-то брюкам. Плавлюсь, губы стекают к подбородку. Замечаю, что плавятся дети, мамы. Головы вваливаются в плечи или падают в чужие руки. Енот собирает выпавшие глаза, рассовывает по карманам красного расшитого серебряной нитью камзола. Клоун в костюме шмеля летает между проходами. Его нечаянно съедает пони, потом съедает всё.
Мы стоим и зеваем, одежда вымазана расплавившимся цирком, людьми, словами, кровью белых кроликов, которым солнце откусило головы. Иду за ними, они перешагивают через остатки университета, морского-речного порта, автобусов. Только Диксон не плавится. Он знает, что без него не начинается весна, а без весны не бывает лета.
Кто не видел Диксона, не знает, что такое весна.