• Авторизация
Дневник Лена_Зыкова Лента друзей - Дневник - Полная версия


Грустная история любви... 21-01-2011 10:19 к комментариям - к полной версии - понравилось!

Это цитата сообщения Nora_Eleo Оригинальное сообщение

Последняя любовь поэта Юрия Левитанского в его письмах



    "А там уж будь что будет..."

    Последняя любовь поэта Юрия Левитанского в его письмах и воспоминаниях его жены Ирины

    (104x150, 6Kb)"Сегодня рано утром я читал твое письмо. Я летаю, порхаю... Так люблю тебя, что, кажется, задохнусь от счастья!.." Кажется, это написано юношей в пору первой влюбленности, в самом начале жизни. А писалось - человеком, за чьей спиной войны, тяжелые болезни, кому надеяться на любовь, от которой задыхаешься, на счастье, которое приподнимает над землей, - рискованно.. смерти поэта.

    "Судьба сочинила пьесу, а мы в ней сыграли", - говорил он мне не раз.

    Мы познакомились в августе 85-го в Юрмале. <......> Его имя - стыдно признаться - ничего мне не сказало. Стихов его я до этого не читала, и он потом всю нашу жизнь над этим подшучивал... А в тот день моему невежеству не удивился. Спросил только: раз уж опять у нас вышла встреча, не могли бы мы вдвоем погулять завтра?.. Я не думала продолжать это странное знакомство. Но назавтра мы все-таки встретились - абсолютно случайно.

    Кончались каникулы, мне пора было улетать домой. Он подарил мне свою книгу с надписью:
    "Ирине, с ожиданьем и надеждой (на что?). Сердечно и нежно..."



    Моросил дождь, его мокрые грустные усы и синюю куртку с капюшоном я вспоминала долго-долго. Потом в подаренной им книге нашла стихи, написанные, когда я была еще маленькой девочкой, но как будто о нашей встрече:

    Светлый праздник бездомности,
    тихий свет без огня.
    Ощущенье бездонности
    августовского дня...
    Кончается стихотворение почти пророчески:
    Только полночь опустится -
    как догадка о том,
    что уже не отпустится
    ни сейчас, ни потом...

    (132x142, 6Kb)Я вернулась домой, дни полетели, встреча в Юрмале стала такой далекой. Но, помня свое обещание, я отправила ему коротенькое письмо: "Не знаю, помните ли Вы меня... Прочла Вашу книгу с большим удовольствием..."

    Прошло несколько месяцев. Ответа нет - и не могло быть.

    Где он - и где я?.. Но вдруг:

    "Здравствуйте, милая Ирина!
    ...В кои веки отлучился из Москвы - и вот что получилось. А письма Вашего я, признаться, ждал, и Вы едва ли представляете, как был рад ему. Неужели Вы и впрямь могли подумать, что я забыл Вас - такого на редкость славного человечка? Спасибо Вам за все добрые слова, сказанные Вами, - это мне приятно и по-настоящему дорого.

    С радостью и печалью вспоминаю Дубулты, чудное море и Вас тоже. Все пронеслось, как сон, уже почти не верится, что все это было на самом деле.

    Как Вы там, в своей Башкирии? Не собираетесь ли в ближайшее время куда-нибудь в наши края, поближе?
    Очень рад был бы увидеть Вас снова. Пишите, пожалуйста, - буду впредь отвечать аккуратно.

    Всего Вам, всего самого-самого, с чувством к Вам очень добрым искренне и сердечно Ваш..."

    Началась переписка, самая обыкновенная: как Вы? а Вы как? в Москву не собираетесь? вот хорошо бы!
    Весной, в начале мая, я приехала в Москву. Позвонила, он пригласил в гости.

    Вот так все просто - и так безнадежно.

    Потом было наше первое лето, а осенью мне пришлось опять надолго уехать - на стажировку в Германию.

    "Всего на год!" - утешала я его. "На целый год", - отвечал он.

    - Ты не понимаешь! Тому, кто уезжает, всегда легче, чем тому, кто остается.

    Правда это или нет, но в Берлине я страшно затосковала. Не хотелось ни учебы, ни новой "европейской" жизни, пожить которой мне так хотелось, - тем более что у меня немецкие корни... Писала по два письма в день, ждала ответных его писем и телефонных звонков, и мне было уже окончательно ясно: я не могу без него.

    И я нужна ему.

    "...Сегодня была по телевизору передача обо мне, телефон буквально раскален - звонят, и звонят, и звонят самые неожиданные люди из Москвы и даже из других городов - а мне бы только тебя нужно, и чтобы мы вместе смотрели, и ты была бы рада - тогда и я бы испытал настоящую радость, а так - это мимо меня.

    Ты пишешь - "ничего от тебя не возьму" - что это значит? Этого я не понял. Я ничего не хочу иного, как быть с тобой, я для этого все сделаю, я пошел на всякие не очень простые для меня шаги и поступки и пойду на все, до конца - только бы все, чего хотим мы, осуществилось. Ты имеешь право на все - весь я и все мое - это и твое - чего же ты "не возьмешь"? Мне безумно жаль тебя, и за все твои слезы я постараюсь воздать тебе в полной мере - я буду счастлив, если смогу дать тебе в жизни хоть сколько-нибудь радости..."<....>

    Жду тебя с нетерпением, хотя и то мне грустно, что предстану я пред тобою, при всем моем "помолодении", измученным и усталым, а не таким, каким мог бы и хотел предстать пред твоими родными очами, и все-таки жду с огромным нетерпением - а там уж будь что будет..."

    "...Понимаю, что не должен этого делать, что расстрою тебя опять, - а вот не могу иначе, как ни стараюсь, - ведь я как бы разговариваю с тобой таким, увы, странным образом, на бумаге...

    Не знаю, как тебе объяснить - я нервничаю. Ну, скажем, сегодня журнал "Дружба народов" - там большая подборка Высоцкого с большим и тонким вступлением Самойлова, там Ю.Давыдов, рассказ Окуджавы... И как-то горько мне становится - что я так живу, чем я занимаюсь
    (ну, ладно, сейчас обед буду готовить - девочек своих кормить и всякое там прочее, как бы и привычное, хотя давно уже понимаю, что и это ни к чему, и им, своим дочкам, я уже мало для чего нужен тоже, то есть не для того, что я мог бы им дать на самом деле) - а мне звонят и звонят, и стихов просят, а у меня все не готово, и как объяснить это?

    Так, мол, я живу, так я работаю... Тысячу раз прости меня, что пишу тебе об этом, - ты способна понять и еще поймешь многое - хотя почему ты должна отвечать за мои глупости или расплачиваться за них? Это, конечно, несправедливо, но мне нужно, необходимо, чтобы рядом был кто-то. Я знаю, что ты простишь меня, если не сейчас, то потом, однажды, позже, но главное - сейчас, выслушав (прочитав) этот скулеж, - ведь есть в тебе достаточно и разумности, и мудрости, и постарайся как-нибудь, моя любимая и родная. А может быть, наоборот, - ты поймешь, что с таким идиотом лучше уж дела не иметь, - как знаешь, ты в любом случае будешь права.

    Перечитал свое письмо, хотел его порвать и выбросить, да не смог. Если ты сумеешь это все понять и это мне простить - буду любить тебя больше, хотя, клянусь тебе, больше уж, кажется, некуда. Безумно тебя люблю, и жду, и буду ждать - когда-нибудь ты поймешь, чего мне это стоило и как мне это было трудно.

    Прочти, ради Бога, - ну не принимай все слишком близко к доброму своему сердцу! - надеюсь, завтра будет письмо, и мне полегчает немного, и пойду утром заказывать разговор с тобою и снова ждать, ждать, ждать..."

    Он выхлопотал себе короткую командировку в Берлин. После этой нашей встречи разлука стала нестерпимой. Не дождавшись окончания учебного года, я примчалась в Москву.

    Чтобы уже не расставаться.
    Это был совсем не "светлый праздник".

    С ужасом вспоминаю нашу бездомность, нехватку денег (ему ведь еще надо было трех дочек растить), очереди в магазинах, буквально за всем. Голодный и холодный город. "Сколько помню себя - помню очереди" - старое стихотворение Левитанского - как будто обо мне тогдашней.

    Близкие вычеркнули меня из своей жизни - не могли простить столь неожиданного для них моего поступка: я ведь была до встречи с Левитанским вполне предсказуемой и беспроблемной... Как я вынесла все это, стараясь ничем не показывать ему, что мне порой невыносимо в чужом городе, среди чуждых мне людей, непостижимых богемных нравов и манер, - я, провинциальная дурочка, воспитанная строгой бабушкой-коммунисткой?

    В те первые годы и ему было со мной нелегко. Никак я не вписывалась в его привычную жизнь. Его огорчало мое неприятие этой жизни - на мой взгляд, нелепой и разрушительной. Слишком много застолий, суеты, лишних встреч и пустых разговоров. Мне хотелось, чтобы он бережнее относился к себе, - но он считал, как сказано в стихах его друга Самойлова, ╚что порой напрасно давал страстям улечься, и что нельзя беречься, и что нельзя беречься"...

    Когда я уезжала из Москвы на сессию, он совсем пропадал: я его бросила! Мне звонили: ты уехала, а Левитанский напился, плакал у друзей: "Что мне делать, что мне теперь делать?!"

    И я себя спрашивала: что же мне делать?

    Незадолго до смерти он сказал: "Знаешь, а ведь ты была права: главное - когда есть ты и я, нас двое, мы нужны друг другу. Когда есть стол, бумага и карандаш. И когда ничего не болит..."

    Часто думаю: не повстречай он меня в Юрмале - совсем иначе, легче прожил бы последние свои годы, написал бы больше. Живу с чувством вины перед ним. Я сделала, что могла и сумела - но, наверное, мало...

    Порой он мне казался ребенком.

    "Дети, - отвечал он, - понятие всевозрастное. Так что я в норме!"

    Когда я уходила на работу, он звонил мне постоянно: я скучаю, а ты? какое настроение? Или просто: "Контрольный звонок".

    Он любил сладости. Приберегу в буфете коробку конфет в подарок. Прихожу с работы, открываю буфет - коробка пустая.

    - Где конфеты? - строго спрашиваю.

    - Наверное, усохли...

    Как-то звонит: "Не сердись, я тут деньги отдал. Приходили собирать на похороны". "Кто приходил-то?" - "Не знаю. Позвонили в дверь, я открыл..." - "Зачем открываешь незнакомым?" - "Сказали же: на похороны".

    Он легко верил людям, легко и щедро отзывался на любую просьбу о помощи.

    - Знаешь, - сказала я как-то, - даже если бы ты был тихим, спокойным, незаметным бухгалтером, а не знаменитым поэтом, я все равно была бы с тобой.

    - Ну конечно, тебе все равно, - и обиделся.

    До сих пор не понимаю: почему обиделся? Странно...

    Он почти не писал последние десять лет.

    "Не пойму, что происходит, - размышлял, - но ушло что-то, исчезло... Может, мой срок вышел. Сейчас я не писатель, я - читатель".

    Один журналист, придя к нему брать интервью, попросил: давайте обозначим круг тем, главных идей вашего творчества.

    Левитанский печально вздохнул:

    - Дорогой мой, у поэзии и у любви круга нет...

    И все-таки его мучила мысль, что круг этот очень скоро разомкнется: "Вспомнишь меня через много лет: "Был у меня в юности один поэт... Кажется, Левитанский по фамилии..."

    Он никогда не читал мне своих стихов. Я видела его декламирующим свои стихотворения только на поэтических вечерах. В кругу близких друзей он мог спеть одну из очаровательных песенок собственного сочинения, про кепочку к примеру... Но от чтения стихов он отказывался.

    Зато в эти десять лет я была первым его читателем. Он аккуратно перепечатывал на стареньком "Рейнметалле" свои неровные строчки со смешным наклоном влево и с серьезным видом протягивал мне, глядя поверх очков. Я садилась рядом, читала - и у меня перехватывало дыхание. Чтобы скрыть слезы, я указывала, например, на злоупотребление запятыми.

    - Филолог! Это же авторская пунктуация!

    Так же серьезно и вроде бы немного безразлично он дал мне однажды прочесть вот это:

    Зачем послал тебя Господь
    и в качестве кого?
    Ведь ты не кровь моя, не плоть
    и, более того,
    ты даже не из этих лет -
    ты из другого дня.
    Зачем послал тебя Господь
    испытывать меня
    и сделал так, чтоб я и ты -
    как выдох и как вдох -
    сошлись у края, у черты,
    на стыке двух эпох,
    на том незримом рубеже,
    как бы вневременном,
    когда ты здесь, а я уже
    во времени ином,
    и сквозь завалы зим и лет,
    лежащих впереди,
    уже кричу тебе вослед -
    постой, не уходи! -
    сквозь полусон и полубред -
    не уходи, постой! -
    еще вослед тебе кричу,
    но ты меня не слышишь.

    Увидев мои слезы, он сказал:
    - Ты принимаешь литературу слишком близко к сердцу. Это непрофессионально.

    - Но ведь это про нас с тобой - выходит, я тебя не слышу?!

    Он промолчал. А на другой день протянул мне листочек с написанным от руки:

    Но ты еще слышишь, но ты еще слышишь
    покуда меня,
    и я еще слышу, как рядом ты дышишь, -
    спасибо тебе.
    И есть у нас море - оно еще наше -
    твое и мое.
    И небо над морем - оно у нас тоже
    одно на двоих...
    Это был мне подарок, в утешение.
    Но стихи он опубликовал без концовки.

    Я предчувствовала, что он умрет, когда меня не будет рядом.

    Так и случилось - 25 января 1996 года. Он ушел на встречу администрации президента с интеллигенцией - и не вернулся.

    Я не видела его смерти, поэтому для меня он жив.

    Он снится мне не знающим о своей смерти. Он откуда-то возвращается, веселый и оживленный, а я думаю только об одном: поскорее обзвонить его друзей - предупредить, чтобы случайно ему не сказали, что его больше нет...

    "...Скорей бы уж хоть эта короткая встреча, а там, может быть, придумаем что-то, может быть, моя родная, продержусь я как-нибудь. Знаю, что опять расстроил тебя - ну что же, не писать мне вовсе? или сочинять чепуху всякую, что я уже делать пытался?

    Я тебя, щеночек, люблю - кто же виноват, что все так получилось нескладно! У меня уж так оно бывает, а у тебя - не должно... Еще раз прости..."

    В материале использованы фотографии из семейного архива Левитанских.


link
вверх^ к полной версии понравилось! в evernote


Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник Грустная история любви... | Лена_Зыкова - Дневник Лена_Зыкова | Лента друзей Лена_Зыкова / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»