Николай Васильевич Игумнов понимал,
что богатство само по себе — тлен, и тосковал
по чему-то возвышенному

...Николай Васильевич сидел, подбоченившись, в кресле и с хитрым видом наблюдал за возлюбленной, рассматривавшей его гостиную. «Нравится?» Варенька весело взглянула на него: «Нравится...»

Держалась гостья с достоинством и не желала откровенно показывать, что богатое убранство недавно отстроенного дома поразило ее. Театральная танцовщица, она последнее время обитала в номерах, которые снимал ей Игумнов, дорогих, но остававшихся временным пристанищем. А ждет ли ее прочный домашний обиход?
«Будешь здесь жить?» — спросил Вареньку Николай Васильевич. «Отчего ж нет? Буду». И вдруг с тоской и лаской посмотрела на него: «Одной? Жить-то одной?» Он прижал ее к себе, потом отстранил и серьезно сказал: «Ты знаешь, что я человек женатый. А что могy, даю тебе, вот хоть дом этот. Буду приезжать, постараюсь почаще».
Когда Игумнов уехал обратно в Ярославль, Варенька обошла комнаты, потом, робея, отдала слугам кое-какие приказания и села у окна. Печально посмотрела она на пустынную окраинную улицу и вздохнула от жалости к себе: так, глядишь, и пройдет ее век — сколько-то лет она проживет тайной подругой, а потом наступит одиночество. Но об этом «потом» лучше не думать, тем более что сейчас она молода, прелестна и любима.
Игумнов же, выйдя из подъезда и сев в свой экипаж, полюбовался на особняк и довольно улыбнулся: хорош! — сейчас он это понимал. Но сколько пришлось ему пережить из-за разнообразных «мнений» об этой постройке! Когда он впервые пригласил в свой новый дом гостей, те крутили по сторонам головами, хвалили, и то там, то здесь слышался шепот, что истрачено на особняк больше миллиона.
Не только в деньгах было дело, но Николай Васильевич действительно не поскупился. Вслед за отцом он стал одним из владельцев Ярославской Большой мануфактуры, которая ткала полотно на всю Россию. В каждом русском доме была рубашка ярославского полотна — хоть из тончайшего и дорогого, хоть из дешевого, но прочного, который народ прозвал «затрапезом». Доходы Игумнова умножали и торговля, и сибирские золотые прииски. Так что жадничать Николай Васильевич не собирался, а решил, напротив, поразить воображение московских жителей и выстроить необычный дом на той земле в Замоскворечье, которую некогда приобрел его родитель.
Сам Игумнов жил в Ярославле, поближе к своим фабрикам, но детство его, как он сам вспоминал, прошло в Москве, в тех краях, куда теперь опять захотел возвращаться. Но кому доверить строительство? Конечно, игумновскому тезке Николаю Поздееву, городскому зодчему Ярославля. Пусть он человек еще молодой — всего тридцать с небольшим, но уже успел зарекомендовать себя как архитектор, хоть и провинциальный, и построивший в древней столице всего один особняк. Москва-матушка все принимает, и чем ярче, чудеснее здание, тем лучше оно в ней смотрится.
И начал подниматься на Якиманке дом, напоминавший то ли печатный пряник, то ли дворец царь-девицы. Игумнов в процесс не вмешивался и, приезжая на строительство, завороженно смотрел на то, что выходило у Поздеева: поразят они московскую публику. Впрочем, он осознавал, что поразить мало: заставить говорить можно о чем угодно, хоть слона в булочную приведи, и назавтра об этом все газеты напишут. А Николаю Васильевичу хотелось, чтобы дом получился произведением искусства: как всякий состоятельный человек, Игумнов не мог не понимать, что богатство само по себе — тлен, и, думается, тосковал по чему-то возвышенному, чем проторит себе дорожку в вечность.
«Денег ведь переплатили... Вы, Николай Васильевич, сказали не скупиться, вот мы и не уложились в миллион. Кирпич голландский выписывали, мрамор — каррарский, изразцы у Кузнецова заказывали...» «Знаю», — оборвал Игумнов.
[показать]
Но вскоре одна новость несколько всех смутила. Узнали, что в особняке на Якиманке поселилась некая танцовщица, оставившая сцену по настоянию Игумнова. Рассказывали, что Игумнов проводит с ней время вдали от семьи и совершенно голову потерял: дарит драгоценности, выполняет всякие прихоти, а когда она танцует для гостей, смотрит так, будто хочет схватить и запрятать поглубже, чуть ли не во внутренний карман, чтобы только ему принадлежала. Но дама игумновского сердца и не спешила покидать его, лишь иногда бросала огненный взгляд на кого-то из мужчин, приходивших к ним с Николаем, а так вела себя скромно, тихо, говорила вкрадчиво, а когда Игумнов вспыхивал на кого-нибудь, нежно гладила его по руке и шептала: «Коленька, Коленька, что ты?»
Приезжая в свой дом к Вареньке, Николай Васильевич оставался там по нескольку дней, а она смотрела на него так тепло, так преданно! И жалко было ее, и ничего поделать невозможно. А тут еще Игумнову намекнули, что возлюбленная встречается с другим. Как он мог узнать, так ли все на самом деле? Да и не было у него ни времени, ни желания выяснять, а все-таки мучило сомнение в ее верности.
Вот и сейчас она стояла перед ним па коленях, пытаясь поймать его руку и прижать к своему лицу. Он руку отдернул.
«Ты лучше сама расскажи, было ли что. Хуже, если от чужих людей узнаю». Варенька тихо проговорила: «Пару раз приходили в гости те двое твоих знакомых, мы на фортепианах играли...» «А военный? Сказали, что бывал у тебя военный». — «Он только однажды был, за книгами заехал, ему твоя библиотека очень понравилась...» — «Что же ты мне ничего не говорила о том, что он приезжал?» — «Стерлось как-то из памяти, тебя сколько не бывает, вот и забудешь...» — «А мне говорили, что не раз видели, как он от тебя выходил». Варенька замерла, пораженная, устремив па Николая Васильевича взгляд, в котором застыло и удивление, и боль — все сразу. В тишине было слышно только, как тихо-тихо постукивают молоточками часики, висящие у нее на цепочке. Или это ее сердце трепетало? Вдруг она уронила руки на подлокотник кресла и, опустив на них голову, залилась слезами. «Не веришь ты мне...» — сквозь
всхлипывания шептала Варенька. Потом, внезапно успокоившись, подняла голову и сказала: «Ты ведь сам не только со мной живешь».
Игумнов вскочил и выбежал из кабинета. В соседней комнате послышался грохот, как будто, упав, разбилась ваза, потом рухнуло на пол что-то из мебели, вроде небольшого
столика...
Никто больше не видел возлюбленной купца, и куда она делась, не знали. Стали высказывать домыслы, что танцовщица бросила Игумнова, но вскоре просочился слух, что до Николая Васильевича дошли «сведения» о том, как его пассия проводила без него время. Ну что в таких случаях бывает? Выгнал? Может, и выгнал, может, и сама уехала. Но вернее всего — и в этом месте рассказчики понижали голос, — что, вспылив, он ее прибил, после чего испугался да в своем доме тело и спрятал — в стену замуровал, чтобы полиция не нашла.
Да-да, непременно в стену, это давняя традиция. Может, даже живьем замуровал! Точно: живьем. И что с того, что дом уже построен? Как-нибудь сообразил, кладку, наверное, разобрал. Он, что ли, первый? Да на Москве в какой старинный особняк пальцем ни ткни... Нет, не в каждом, конечно, такое вот, но иногда как послушаешь людей, просто волосы дыбом встают.
«А как исчезла танцовщица, — добавляли, испуганно озираясь, «знающие люди», — так стала являться в виде призрака. Ходит безлунными ночами по дому, в котором недолго пожила, вся в белое одета, и тихонько всхлипывает, свою судьбу, значит, оплакивает. В ненастье же, особенно когда налетает ветер, по всему дому стенания слышны...»
Так бродили темными, кривыми московскими переулками слухи, просачиваясь и в бедные жилища, и в те, что побогаче, создавая недобрую славу дому. Но однажды остановился у подъезда богатый экипаж, из него вышел сам Николай Васильевич, и
дом весь осветился изнутри ярким светом, началась в нем суета, послышались звон посуды и странный, какой-то металлический звук, словно рассыпали по полу монеты. И всю ночь танцевали гости. Выяснилось, что танцевали они на золотых червонцах. А что? У хозяина денег много, и не в них счастье, не они есть смысл жизни в его понимании. До рассвета, веселясь, свергали в знаменитом доме Игумнова золотого тельца, попирали золотую пыль. Николай Васильевич и сам плясал — отчаянно, рьяно, разрывал руками воздух вокруг себя и бил каблуками в пол, выложенный золотом, словно стремился растоптать все свои неприятности.
И вряд ли кто-то из танцевавших придал особое значение тому, что топтали они еще и, страшно сказать, царственный профиль, отчеканенный на деньгах! Недоброжелатели Игумнова тут же сообщили о таком «вольнодумстве» куда следует. «Донесли на Николая Васильевича, — качали головами в Москве, — поэтому и отправили его в ссылку».
[показать]