Он возглавлял Комитет по печати Санкт-Петербурга, но ушёл добровольцем. На фронте спас штурмовика, два месяца выживавшего в трубе в 100 метрах от украинских позиций. Потом сам вернулся в эту трубу и провёл в ней 50 дней, отвлекая внимание врага от наших бойцов, готовивших штурм Белогоровки.
Сергей Серезлеев бывший военный, но увидеть войну именно такой не ожидал: над их позицией постоянно висели дроны-наблюдатели ВСУ.
И если они замечали внизу движение, туда врезался дрон-камикадзе.
Враг доминировал в воздухе, все подступы к Белогоровке были заминированы, а солдаты противника сидели в меловых шахтах. И если они пытались атаковать, наши дроны тоже сразу наводили на них огонь автоматических гранатомётов.
10 октября 2024 года штурмовая группа отряда "БАРС-6" из 20 человек на бронетехнике и мотоциклах пошла в очередную атаку. Враг накрыл артиллерией и миномётами: четверо уцелевших штурмовиков спрятались в бетонной трубе ливневой канализации под дорогой – в 100 метрах от позиций противника и в трёх километрах от своих, идти к которым нужно было по открытой местности через два минных поля.
Противник не давал выйти из трубы – постоянно минировал и бомбил выходы. Все бойцы были ранены и трое умерли. Оставался четвёртый – позывной "Ватсон". Наши дроны сбрасывали ему еду, воду, пауэрбанки для зарядки рации, мешки, набитые мелом, которыми он выложил в трубе два уровня защиты от осколков.
Ватсон находился там 74 дня и настолько обессилел, что уже не мог вылезать за едой. Две группы, которые пытались его вывести, подорвались на минном поле. В третью группу отрядили Сергея вместе с бойцом Кобой из Тамбова.
Мы должны были создавать движуху, отвлекать на себя противника, пока наши штурмовики накапливались в другой пятикилометровой металлической трубе, по которой раньше вымывали мел с одного из заводов Лисичанска,
– рассказывает Сергей Серезлеев.
22 декабря, когда опустился туман, им показали на планшете примерный маршрут. Сергей шёл первым и прокладывал путь по воронкам: вокруг них после взрывов снарядов нет мин. Так дошли до трубы. И по своим следам отвели Ватсона назад, взяв его под руки. Тот весил всего 40 кг.
Передав раненого, Сергей и Коба вернулись в трубу. И началось их 50-дневное сидение.Труба была длиной 14 м.
В середине за двумя стенами мешков Ватсон себе оборудовал лежанку и православный уголок – что-то вроде иконостаса. Мы тоже им пользовались.
В трубе были надписи: имя бойца, какого числа получил ранение, температура, лекарства не помогают, связи нет, время смерти.
Тяжело было всё это читать. Хоронить ребят возможности не было. Ватсон просто вытащил их из трубы, а мы прикрыли пакетами.
По пять раз в день противник обстреливал входы в трубу из миномёта, раз в три дня один из выходов атаковал дрон-камикадзе, и каждую ночь накидывались мины-"лепестки" на тот пятачок, куда беспилотники сбрасывали Сергею и Кобе провизию.
Нас предупреждали по рации о доставке, надо было быстро выбежать – всё подобрать. Потому что противник сразу делал сбросы. Нельзя было допускать, чтобы на пятачке скапливалось много мин.
Дважды в день бойцы выбегали на 15-20 метров и откидывали мины в сторону длинной палкой.
Ели они дважды в день: на завтрак – чашка чая и полшоколадки, на ужин – каша 250 г, полшоколадки, чашка чая и галеты. За 50 дней Сергей похудел на 20 кг, плюс обезвоживание. Дрон "Мавик" мог принести только поллитровую бутылочку, но погода не всегда была лётной. Однажды они сидели без воды шесть дней. От жажды распух язык.
Сергей говорит, что пришлось затратить много сил, чтобы в этом замкнутом пространстве сохранить человеческий облик:
Мы говорили про хорошее, только раз поругались и сутки не говорили. Отвели специальное место для туалета. Всё выносили в мешках. Резиновые сапоги на ночь снимали, протирали ноги влажными салфетками. Следили за чистотой у места для питания и, конечно, у иконостаса.
Знаки свыше
Сергей каждый день вёл наблюдение за Белогоровкой из подбитого БТР, съехавшего с дороги и загородившего выход в сторону украинских позиций. Наблюдал через отверстие башни, сорванной взрывом.
29 января я вдруг в первый раз в жизни потерял сознание. Пришёл в себя от криков напарника. Он подумал, что меня снял снайпер. Я воспринял свой обморок как предупреждение свыше. Любой просто меткий стрелок со ста метров в меня легко мог попасть. И я больше так не высовывался.
А ещё Сергей обычно выбегал разминировать налегке – без каски, бронежилета и даже без кровоостанавливающего жгута. А тут вдруг положил его в правый сапог. И в этом тоже была рука провидения.
8 февраля он не заметил мину. Такие на них раньше не сбрасывали – при падении она зарылась в землю, торчали только усики. Сергей наступил на неё левой ногой.
Мои голень и стопа вместе с сапогом улетели в неизвестном направлении. Если бы наступил правой ногой, вместе с ними улетел бы и жгут, и я сейчас бы с вами не разговаривал. У меня была повреждена артерия, и я не успел бы проползти 10 метров до трубы, истёк бы кровью. А так я себя перетянул и на четвереньках заполз обратно.
"Меня удивил мой организм"
Сергей подорвался в 15 часов. А выползать к своим начал в 18 часов – ждал сумерек, когда дроны меньше летают. Ему поступил приказ эвакуироваться через трубу, в которой накапливались штурмовики, она была ближе всего. За ними с Кобой оттуда пришёл проводник.
В той 5-километровой трубе сидели уже 80 человек. Если наша труба проветривалась и была сухая, то пацаны жили в металлической и постоянно мокрой.
В одном месте труба была буквой Г, и в ней два пролома. Ему объяснили, что через них можно срезать путь. Он вылез из одного пролома и в темноте не нашёл второй – заполз на минное поле. Понял, что заблудился, увидел мину на белом меловом фоне. И вернулся.
Потом его подхватили на тачку и докатили по трубе до блокпоста на разрушенном заводе.
Силы уходили, пришла апатия. Но меня удивил мой организм. Я всю жизнь занимался спортом, не курил. И вот этот здоровый образ жизни, внутренние резервы, накопленные за годы, и оптимизм сработали. Когда было особенно тяжело, организм продолжал работать и бороться даже вопреки мыслям в голове.
На блокпосту перевязал медик, эвакуационная группа, выбиваясь из сил, два километра тащила его через разрушенный завод. А дальше включилась хорошо отлаженная военно-медицинская машина. Сергея впечатлила её работа:
В госпитале на передовой тебя встречают люди с ножницами, разрезают одежду. Сразу на операционный стол. Запомнил красивую девушку в форме, сопровождавшую нас на вертолёте в Ростов. Она с каждым раненым говорила, раздала конфетки. В Ростове всем раздали бутерброды, вещи, телефоны. И дальше всё так же чётко до самого Питера.
"Жена два месяца думала, что я в штабе"
Сергей телефон брать не стал. У них на передовой была договорённость: что бы ни случилось, но, если ты жив, из штаба раз в неделю сообщали близким, что с бойцом всё хорошо. И ещё два месяца после ранения Сергея такие сообщения приходили его жене.
Она не знала, что он уже два месяца раненый рядом с ней в Петербурге.
Я ушёл на войну на двух ногах и вернуться хотел на двух. После операции были фантомные боли, обезбол кололи каждые четыре часа, и у тебя голова как в тумане. Потом стало получше, я начал хитрить. Одевался по форме, выходил в коридор, звонил жене по видеосвязи, говорил, что перевели в штаб.
Он обещал приехать домой в мае, но протезирование затянулось. Надо было "сдаваться". Приехал домой.
Жена не плакала. Я попросил заранее. Я даже сразу после подрыва переживал не за себя, а за неё. Подстегивала мысль: "Сколько горя я принесу своим близким, если не выживу".
Когда Сергей передвигался на костылях или в коляске, ощущение неполноценности очень угнетало. А когда встал на протез, хоть и было больно, но от счастья заплакал. Сразу занялся физкультурой, плаванием, проходил в день по 8 км. Утром расхаживался, а после пяти вечера "просто летал".
Где обрыв в цепочке помощи?
Сергей говорит, что где бы он ни был, всегда видел к себе, как к участнику СВО, хорошее отношение. Но существует разница между человеческим и чиновничьим пониманием.
У него возникла проблема с областной выплатой. Её должны выдавать в районах.
Я рассчитывал на эти деньги в сентябре, а в апреле, будучи ещё на коляске, с удивлением узнал, что их нет. Что мне нужно самому отправить запросы туда, сюда и кучу документов собрать. Пытался дозвониться до главы Кировского района. И не мог записаться полгода к нему на приём, при том что знаю его лично.
На предоставление справки из воинской части о том, что он был на СВО, Сергей потратил три месяца. Хотя факт его участия и так понятен из других документов.
Не всё хорошо и в военкоматах, которые и к районам относятся, и к Министерству обороны.
Военкоматы первыми нас встречают и должны быть опорой для участников СВО. Но когда мы туда приходим с войны, военком даже не выйдет руку пожать, не спросит, как у тебя дела.
И медали выдают не на фоне флага, не перед школьниками на линейке, а в кабинете из ящика стола, без слов благодарности.
Ну так же нельзя встречать людей с войны! Несколько месяцев я не мог получить в военкомате выписку, что уволен. Я наткнулся на стену безразличия, и меня это очень расстроило.
На такую же стену наткнулись его товарищи. Причём Сергей, как бывший чиновник, ещё знает "входы и выходы". А многие парни, вернувшиеся с войны, даже не понимают, куда обращаться и какие документы собирать. Они просто ушли в себя: не получилось – значит не получилось.
Сергей, пройдя через такие ситуации, понял в чём затык.
Министерство обороны много времени уделяет поддержке участников спецоперации, но, спустившись на районный уровень, эта поддержка рассыпается в прах. Там разрыв обратной связи между чиновничьим звеном и ветеранами СВО.
В остальном, по мнению Серезлеева, всё в порядке. Фонд защитников Отечества выдал ему удобную для надевания адаптивную одежду – брюки, рубашку, костюм спортивный и для повседневной носки. Выдал "ростеховский" беговой протез. И Сергей собирается принять участие в городском марафоне.
Он прошёл обучение по программе "Время героев". Вручая Серезлееву в Смольном медаль "За отвагу", губернатор Петербурга Александр Беглов дал поручение помочь ему с трудоустройством, и этот вопрос уже в стадии решения.
"На войне я многое понял про наш народ"
Сергей теперь по-другому смотрит на жизнь:
Я прошёл огненное чистилище и вышел другим человеком. Бог мне дал возможность отсечь лишнее. На войне я многое понял даже не про себя, а про наш народ. Наша закалка – советская, русская, семейная – очень мощная сила. И какие бы нам ни выпали трудности, мы их преодолеем.