Теория «цимцум» Исаака Лурии 

Доктрина «цимцум» (Это слово означает «сжатие», «сокращение», «возврат") предполагает, что в истоке процесса творения лежит не расширение божества, а его сужение. Здесь открывается головокружительная перспектива: представьте себе, что самотождественное божество еще в предтварных сферах начинает прятаться от себя самого, скрываться, сужаться, убегать, исчезать, стягиваться внутрь самого себя... В этом стягивании божества самого в себя, в процессе божественного возврата, «цимцум», заключается понятная философская импликация монотеизма (или, как говорил Ницше, «монотонотеизма»). Для того, чтобы единое божество было подлинно тождественно самому себе и ничему другому, для того, чтобы единое было единственным, а не всеединым, оно с необходимостью должно прятаться и скрываться от самого себя, то есть оно должно постоянно стягиваться. Такой возвращающийся в себя, и вместе с тем вечно удаляющийся от вероятного мира бог, бог доктрины «цимцум» Исаака Лурии и есть фундаментальная метафизическая предпосылка возникновения тварной реальности. В этом сценарии отражено понимание некой фундаментальной драмы, которая заложена в пронзительно метафизически понятой и не сглаженной обращением к другим неактуалистским моделям концепции креационизма.

Как в результате этого стягивания «цимцум» возникает мир? — Из пространства, появившегося в результате «отступления божества вглубь себя», возникает мир техиру. Это еврейское слово означает «пустоту», «пустыню» или «оставленность». Эта страшная реальность, согласно концепции Лурии, является метафизической основой нашего мира. Мир, понятый таким образом, строится на фундаментальной богооставленности. Процесс стягивания божества в центр самого себя высвобождает, актуализирует парадоксальное измерение, где нет бытия, поскольку бытие — бог, бог и бытие тождественны, ахейя ашер ахейя. Это освобожденное богом пустое место, «техиру» начинает жить своей совершенно чудовищной богооставленной жизнью. — Это и есть тот мир монокосмизма, тварный мир, где все существует только в актуальности, где все тождественно самому себе.

Модель космогенеза, описанная Исааком Лурия, несет на себе отпечатки глубокого ужаса, эта травматическая каббала закладывает основы радикально драматической метафизики. На следующих этапах космогонеза эта драма продолжается, отражаясь в концепции «разбитых ваз». Из мира скрывшегося Божества бьют метафизические лучи, чтобы наполнить созданные из базе «техиру» «пневматической пустоты» сосуды. Но сосуды не выдерживают и рушатся. Трансцендентный свет вытекает и растекается по миру. С тех пор во Вселенной все трагично, запутано, не на своем месте. Конфликт и ужас продолжается и далее, вплоть до земной человеческой истории. Отсюда бездна страдания, выпавшая на долю евреев, хранителей этого страшного метафизического завета — завета о скрывшемся от себя самого творце и сосущем ничто...

Есть божество, которое стягивается внутрь себя, и есть парадоксальные отбросы этого его удаления, из которых и создан весь мир.

В таком страшном мире богооставленности все есть только то, что оно есть. Почему оно есть то, что оно есть, и ничего больше? Потому что, раз заведомо ни для какого существа нет даже теоретической возможности соприкоснуться с божеством, нет у существ и оперативно символической, онтологически означающей функции: они ничего не означают. Вещи означают отныне только самих себя, поскольку больше им нечего означать — бог ушел от них, и этот уход есть основная и главная причина и смысл их появления... Весь мир, явившийся из онтологического давления «техиру», пронизывающего все явленные формы, ничего не означает, кроме бесконечной тоски, немого воя богооставленности. Это чудовищная модель, но на самом деле именно она, как мы сейчас увидим, и является той парадигмой, тем модусом восприятия реальности, с которым все мы с вами бессознательно оперируем, поскольку именно это закладывается нам в голову как априорное условие осознания самих себя и окружающего мира, в той степени, в какой мы принадлежим Кали-юге, периоду конца времен, где правит специфический закон — закон современного мира, его языка, его априорной аксиоматики.

Человек только и может быть главным и единственным носителем великой печали, великой тоски, поскольку ни звери, ни ангелы, ни автоматы не отдают себе отчета в драме богооставленности. Никто, кроме человека, не способен схватить печальной метафизической вести «техиру», мыслить и действовать чисто актуалистски, проецировать на мир и на самих себя эту модель.

Здесь следует уточнить — речь идет не просто о человеке. В такой актуалистской перспективе человека как такового не существует, есть только индивидуум, частное, не имеющее возврата во что-то общее. Почему? Поскольку сзади него, в онтологическом истоке есть только «техиру», пустота, богооставленность, к которой нечего возвращаться, так как в ней принципиально ничего не содержится.