"В первые дни главным вопрос: кто виноват? Нам нужен был виновник...
Потом, когда мы больше узнали, стали думать, что делать? Как спастись?
Теперь, смирившись с мыслью, что это не на год и не на два, а на много
поколений, стали в мыслях возвращаться назад, переворачивать страничку за
страничкой...
Это случилось в ночь с пятницы на субботу... Утром никто ничего не
подозревал. Отправила в школу сына, муж ушел в парикмахерскую. Готовлю обед.
Муж скоро вернулся... Вернулся он со словами: "На атомной какой-то пожар.
Приказ: не выключать радио". Я забыла сказать, что мы жили в Припяти,
недалеко от реактора. До сих пор перед глазами -- ярко-малиновое зарево,
реактор как-то изнутри светился. Невероятный цвет. Это был не обыкновенный
пожар, а какое-то свечение. Красиво. Если забыть об остальном, то очень
красиво. Ничего подобного я в кино не видела, даже никакого сравнения.
Вечером люди высыпали на балконы, у кого не было, -- шли к друзьям,
знакомым. У нас девятый этаж, прекрасная видимость. По прямой километра три.
Выносили детей, поднимали на руках: "Посмотри! Запомни!" И это люди, которые
на реакторе работали... Инженеры, рабочие... Были и учителя физики... Стояли
в черной пыли... Разговаривали... Дышали... Любовались... Некоторые за
десятки километров приезжали на машинах, велосипедах, чтобы посмотреть. Мы
не знали, что смерть может быть такой красивой. Но я бы не сказала, что у
нее отсутствовал запах. Не весенний и не осенний запах, а что-то совсем
другое, и не запах земли... Нет...Першило в горле, в глазах -- слезы сами по
себе. Я не спала всю ночь и слышала, как топали наверху соседи, тоже без
сна. Что-то они там перетаскивали, стучали, может быть, вещи паковали.
Заклеивали окна. Глушила головную боль цитрамоном. Утром, когда рассвело,
огляделась вокруг, это я не сейчас придумала, не потом, а тогда
почувствовала: что-то не так, что-то поменялось. Насовсем. В восемь часов
утра по улицам уже ходили военные в противогазах. Когда мы увидели на улицах
города солдат и военную технику, мы не испугались, а, наоборот, успокоились.
Раз армия пришла на помощь, все будет нормально. У нас понятия не было, что
мирный атом тоже убивает...Что весь город мог не проснуться в ту ночь... Под
окнами кто-то смеялся, играла музыка.
После обеда по радио начали объявлять, чтобы готовились к эвакуации:
увезут на три дня, помоют, проверят. Как сейчас, слышу голос диктора:
"эвакуация в ближайшие села", "домашних животных не брать", "собираться
возле подъездов". Детям сказали обязательно взять с собой учебники. Муж
все-таки положил в портфель документы и наши свадебные фотографии. А я
единственное, что прихватила, это газовый платочек на случай плохой
погоды...
С первых дней почувствовали, что мы -- чернобыльцы, теперь уже
отверженные. Нас боятся. Автобус, в котором мы ехали, остановился на ночь в
какой-то деревне. Люди спали на полу в школе, в клубе. Негде приткнуться. И
одна женщина пригласила нас к себе: "Идемте, я постелю на кровати. Жалко
вашего мальчика". А другая, которая стояла рядом, оттаскивала ее от нас: "Ты
с ума сошла! Они -- заразные". Когда мы уже переселились в Могилев, и сын
пошел в школу, в первый же день он влетел в дом с плачем... Его посадили
вместе с девочкой, а та не хочет, потому что он радиационный, и если с ним
сидеть, то можно умереть. Сын учился в четвертом классе, и так получилось,
что он один, чернобыльский, был в этом классе. Они все его боялись, называли
"светлячком"... "Чернобыльским ежиком"...Я испугалась, что у него так быстро
кончилось детство.
Мы уезжали из Припяти, а навстречу нам шли военные колонны.
Бронетехника. Тут стало страшно. Непонятно и страшно. Но меня не покидало
ощущение, что все это происходит не со мной, а с кем-то. Странное ощущение.
Сама плакала, искала еду, ночлег, обнимала и успокаивала сына, а внутри --
даже не мысль, постоянное чувство: я -- зритель. Я смотрю через стекло...
Вижу кого-то другого...Только в Киеве нам выдали первые деньги, а купить на
них ничего нельзя: сотни тысяч людей подняли с места, все скуплено, съедено.
У многих -- инфаркты, инсульты, прямо там -- на вокзалах, в автобусах. Меня
спасла моя мама. За свою долгую жизнь она не раз лишалась дома, нажитого
имущества. Первый раз ее репрессировали в тридцатые годы, забрали все:
корову, лошадь, хату. Второй раз -- пожар, только меня, маленькую, из огня
выхватила: "Надо пережить, -- утешала она. -- Мы ведь живы".
Вспомнила... Сидим в автобусе. Плачем. Мужчина на первом сиденье громко
ругает жену: "Какая же ты дура! Все хоть какие-то вещи взяли, а мы с тобой
трехлитровыми банками загрузились". Жена его решила, что раз они едут на
автобусе, то по дороге передаст своей матери пустые банки для маринадов.
Возле них лежали огромные пузатые сетки, мы всю дорогу о них спотыкались.
Так они с этими банками и приехали в Киев.
...Я пою в церковном хоре. Евангелие читаю. Хожу в церковь, потому что
только там говорят о вечной жизни. Утешают человека. Больше нигде этих слов
не услышишь, а так хочется услышать. Когда мы ехали в эвакуацию, и если по
дороге встречалась церковь, то все шли туда. Нельзя было пробиться. Атеисты
и коммунисты, все шли.
Мне часто снится сон, как мы идем с сыном по солнечной Припяти. Сейчас
-- это уже город-призрак. Идем и разглядываем розы, в Припяти было много
роз, большие клумбы с розами. Сон...Вся та наша жизнь уже сон. Я была тогда
такая молодая. Сын маленький... Любила...
Прошло время, все стало воспоминанием. Я опять как будто зритель..."
________
Надежда Петровна Выговская,
переселенка из города Припяти