Они увидели его еще издалека, его нельзя было не заметить. У него было совсем старое лицо, но по походке было видно, что ему едва ли исполнилось двадцать. Он со своим старым лицом присел к ним на скамейку. А потом показал им то, что нес в руках. 
- Это были наши кухонные часы, - сказал он и оглядел по очереди каждого из тех, кто сидел на скамейке под солнцем. — Я только их и нашел. Это все, что осталось. 
Он вытянул круглые, белые как тарелка кухонные часы перед собой, и протер пальцем голубые цифры. 
- Они ничего не стоят, - смущенно сказал он, - это мне известно. Не такие уж они и красивые. На тарелку похожи с этим белым лаком. Зато голубые цифры очень даже симпатичные, на мой вкус. Конечно, стрелки просто из жести. А теперь они еще и не ходят. Нет. Внутри все сломалось, это точно. Но выглядят они как всегда. Даже если больше не ходят. 
Он осторожно провел пальцем вокруг всего циферблата. И тихо повторил: 
- Это все, что осталось. 
Те, кто сидели на скамейке под солнцем, на него не смотрели. Кто-то разглядывал свои башмаки, а женщина смотрела в детскую коляску. Потом кто-то спросил: 
- Так значит, вы все потеряли? 
- Да, да, - оживился он, - вы только представьте, абсолютно все! Только они и остались. - И он поднял часы вверх, будто остальные еще их не видели. 
- Но ведь они больше не ходят, - сказала женщина. 
- Нет-нет, не ходят. Они сломались, я и сам это знаю. А во всем остальном они такие же как всегда, белые с голубым. - Он снова показал им часы. - Но самое удивительное, - взволнованно продолжал он, - я еще не рассказал. Самое удивительное вот в чем: только подумайте, они остановились в половине третьего. Как раз в половине третьего, только подумайте. 
- Значит, ваш дом разбомбили в половине третьего, - сказал мужчина и со значением выпятил нижнюю губу. - Я много раз такое слышал. Когда сбрасывают бомбы, часы останавливаются. Это происходит из-за давления. 
- Нет, уважаемый, нет, вот тут вы ошибаетесь. - Он посмотрел на свои часы и уверенно помотал головой. - Бомбы тут ни при чем. Не надо все валить на бомбы. Нет. В половине третьего было нечто другое, просто вы еще не знаете. В том-то и штука, что они остановились ровно в половине третьего. Не в четверть пятого и не в семь. Дело в том, что в половине третьего я всегда возвращался домой. В смысле, по ночам. Всегда ровно в половине третьего. В этом-то и штука. 
Он посмотрел на остальных, но они отвели глаза. Ему не удалось поймать ни одного взгляда. Тогда он кивнул своим часам: 
- И мне, естественно, хотелось есть, правда ведь? Я шел прямиком на кухню. Почти всегда было ровно полтретьего. И тогда, понимаете, заходила мама. Я наловчился тихонько открывать дверь, но она всегда слышала. А когда в темной кухне я искал что-нибудь поесть, внезапно зажигался свет. И она стояла там, в своей шерстяной кофте, кутаясь в красный платок. И босиком. Всегда босиком. А пол-то на кухне был кафельный. И она сильно щурилась, потому что свет бил ей в глаза. Она ведь уже спала. Потому что на дворе ночь. 
«Опять так поздно», - говорила она. И больше ничего. Только это: «Опять так поздно». Затем она разогревала мне ужин и смотрела, как я ем. В это время она зябко поджимала ноги, потому что кафель был очень холодный. Ночью она всегда ходила босиком. Она сидела до тех пор, пока я не наемся. А потом, когда я уходил в свою комнату и гасил свет, я еще слышал, как она убирает тарелки. Так было каждую ночь. Чаще всего в половине третьего. Это было в порядке вещей, что ночью в половине третьего на кухне она мне готовит поесть. Для меня это было в порядке вещей. Она всегда так делала. И ничего не говорила, только одно: «Опять так поздно». Она говорила это каждый раз. И мне казалось, что этому не будет конца. Это было в порядке вещей. Ведь так было всегда. 
Целое мгновение люди на скамейке молчали. 
- А теперь? - тихо спросил он и посмотрел на остальных, но не нашел их. Тогда он тихонько сказал, глядя в бело-голубое, круглое лицо часов: - Теперь, теперь-то я знаю, это был рай. Настоящий рай. 
На скамейке молчали. 
Затем женщина спросила: 
- А ваша семья? 
Он смущенно улыбнулся: 
- Ах, вы о моих родителях? Да, их тоже нет. Ничего нет. Ничего — представьте себе! Ничего. 
Он продолжал смущенно улыбаться — одному, другому. Но они на него не смотрели. 
Тогда он высоко поднял часы и засмеялся. 
- Только часы остались, - смеялся он. - Только вот они! Самое чудесное то, что они остановились ровно в половине третьего. Ровно в полтретьего. 
Больше он ничего не говорил. Но лицо у него было совсем старое. Мужчина, который сидел рядом с ним, смотрел на свои башмаки. Но не видел их. Он все думал о слове «рай».