радио вещало неприятную сероватую боль. когда комнаты темнели, загорались вдруг апельсиновые шторы. по дивану бродила дрожь предстоящего "чего-то". подавились неопределённостью. издалека шла неизвестность и навевала бесконечность. такова была её трактовка на сегодня.

выйдя на "свет", людишки чёрные не ощущали своего существования. захлопнув глаза равнодушно оглядывали они поверхностную бытовуху вроде "дайте две".  а кто сказал, что они чёрные? кто дал им такое название? они вовсе не такие, как вы. они и в темноте найдут свою улыбку, настоящую, улыбку чистой воды.

забыв любую надежду, отбросив возможности, они держали друг друга под контролем. руками ощущали они страхи друг друга. они лишь в последний раз оглянулись в синюю даль. скинув мешающую желтовато-зелёную плёнку, похожую на тину, шепнув с теплотой на ухо, они вошли в землю.

они долго грелись корнями кустов давно уже увядшей сморо^_{__}дины. а потом он, влажный туман, шепнул мятной:

"они ведь поплатятся за нашу боль? конечно!" , - в его голосе было столько надежды, хотя казалось бы только несколько километров назад он оставил её. он достал из кармана свою посиневшую жилку и нежно протянул её мятной девочке. 

она провела шершавой рукой по его мокрым ресницам. а глаза говорили «да!»  и они вновь взявшись за руки позвали глубокую надежду, любуясь на коричневый, тёплый пот-олок. в земле было так уютно и мягко, что они решили понежиться до следующего кадра.