Лёжа под ЛСД начинаешь осознавать одну простую истину, то, что ты чувствуешь невозможно чувствовать каждый день, но и забыть это тоже невозможно. Это как первый секс, как первая любовь, которая не забывается, как день когда ты сказал всему миру «нет».
Глубокий вдох самых ярких эмоций, которые только можно ощутить. Каждая клетка тела смотрит на себя в зеркало и улыбается. Зрачки, как взбесившиеся двоеточия, переплывают с движения на его мираж, пальцы хотят сами себя, всего так хватает, что начинаешь слышать, что ты действительно не один. Погружение в кристально чистые воды моря своего воображения, играющего само с собой в ролевые игры, где оно представляет собой сексапильную домработницу, опускающую руку себе в трусики, и дрожащими движениями языка, приглашающего тебя присоединиться к ней, смывает все твои тревоги и поражения.
Можно просто сесть на заплёванный бетон, реально существующего города рабов и, глядя, как они, не разгибаясь с утра и до вечера, носят свои ноши, изнуряют себя, считая всё остальное лишь препятствием, на пути построения пирамиды их жизни. Ты не настоящий, если ты находишься радом со мной. Я начинаю презирать тебя, если ты возьмёшь меня за руку. Я разобью головы нам обоим, если ты научишь меня сомневаться в себе. Я, возможно, не слишком убедителен. Убеждения большинства противоречат самому существованию личности. Обобществление личности – это начало конца, это порог саморазрушения. Когда миллионы верят во что-то, и знают об этом больше, чем можешь знать ты, вера теряет своё прекрасное начало. Вера – это прорыв самых светлых чувств, направленных на то, чтобы никогда не стать материализованной вещью. Материализация – пошлость с двойным дном. Одно скрывает основы идеи этой истины, а другое обливается слюной над её разрушением.
Я верю. Верю в то, что в меня заложены её маленькие рисунки веры, как у ребёнка: такой небрежно намалёванный маленький домик, из окон которого выглядывают забавные лица, улыбающееся солнце и какое-нибудь неказистое кислотное деревце. Вера – красивое имя. Возьми меня к себе на руки, я так устал от всего этого. Мечта побыть твоим ребёнком обрушается, вместе с ней рушиться моя обособленность от другой мечты, в которой ты и есть я. Это трудно или почти невозможно понять. Скорее невозможно.
Скоро состояние L заканчивается, и все обрывки твоих видений медленно возвращаются в материальный мир, где каждое лишнее телодвижение – страшный грех в котором ты обязан покаяться. Каждая эйфория – ссылка на принятие психотропных веществ. Это не болезнь, это философия другой, новой стороны себя.
Предавая всё хуже и хуже видимые горизонты той эйфории, мы как бы задаём себе вопрос:
«Может, я не настолько безнадёжен?» или «Сколько можно заплатить за своё безразличие?»
Кто же из нас двоих, существующих несколько часов неделю, захочет научиться прощать?
Обвинения во всех совершённых и несовершённых, совершенных и не совершенных преступлениях. Ты не виновен. Я не виновен. Виновны все.