Это цитата сообщения Леди__Осень Оригинальное сообщение
[500x375]Стихи о войне, написанные женщинами...
* * *
Да, у войны «Не женское лицо»,
но сколько баб познало горе,
и обручальное кольцо,
тоскливо – вдовьим стало вскоре,
да, у войны «Не женское лицо»
А сколько красок у Неё-
оттенков чёрно – бесконечных,
в полях жирело вороньё,
плодился "множитель" увечий.
А сколько красок у Неё….
В зловонно липкой пустоте,
в котле сражений и ударов,
распято Время на кресте,
над мешаниною кошмаров,
В зловонно-липкой пустоте…
Дух Одержимый в Преисподней,
не обретёт свою обитель,
Земле и Небу очень больно,
покоя нет, и не просите.
Дух Одержимый в Преисподней...
Шахиня
ПАМЯТИ ДРУГА
И в День Победы, нежный и туманный,
Когда заря, как зарево, красна,
Вдовою у могилы безымянной
Хлопочет запоздалая весна.
Она с колен подняться не спешит,
Дохнет на почку, и траву погладит,
И бабочку с плеча на землю ссадит,
И первый одуванчик распушит.
1945
Анна Ахматова
* * *
Мне предначертано в веках,
из дома изгнанной войною,
пройти с ребенком на руках
чужой лесистой стороною,
узнать дорогу до конца,
хлебнуть мороза, зноя, пыли,
и плакать каплями свинца,
которыми тебя убили.
Маргарита Алигер
* * *
Я иду по местам боев.
Я по улице нашей иду.
Здесь оставлено сердце мое
в том свирепо-великом году.
Здесь мы жили тогда с тобой.
Был наш дом не домом, а дотом,
окна комнаты угловой —
амбразурами пулеметам.
И все то, что было вокруг —
огнь, и лед,
и шаткая кровля,—
было нашей любовью, друг,
нашей гибелью, жизнью, кровью.
В том году,
в том бреду,
в том чаду,
том, уже первобытном, льду,
тебя, мое сердце, найду,
может быть, себе на беду.
Но такое,
в том льду,
в том огне,
ты всего мне сейчас нужней.
Чтоб сгорала мгновенно ложь —
вдруг осмелится подойти,—
чтобы трусость бросало в дрожь,
в леденящую,— не пройдешь!—
если встанет вдруг на пути.
Чтобы лести сказать: не лги!
Чтоб хуле сказать: не твое!
Друг, я слышу твои шаги
рядом, здесь, на местах боев.
Друг мой,
сердце мое, оглянись:
мы с тобой идем не одни.
Да, идет по местам боев
поколенье твое и мое,
и — еще неизвестные нам —
все пройдут по тем же местам,
так же помня, что было тут,
с той железной молитвой пройдут...
1964
Ольга Берггольц
Аня
Сестричка новая к нам в госпиталь пришла,
Росточка малого, одна нам с ней беда:
Носилки с раненым она не подняла.
– Прислали нам помощницу, бессильная она.
Она зверьком затравленным носилась день и ночь,
Сестра бойцам израненным старалась всем помочь.
Там скажет слово доброе, немного посидит…
Глядишь, она, бессменная, повязки кипятит.
Нужна, всем стала, Анечка, кричат и там и тут,
Бойцы сестричку милую Дюймовочкой зовут.
Она умеет ласково с больными говорить,
В руках её все ладится, всё спорится, горит.
От боли кто заходится, она к тому спешит,
Души куски разбитые ему соединит.
Анюточка-Дюймовочка, тебе большой поклон
От тех, кому смягчила ты от боли дикий стон.
Не стала ты бездушною от страшных лет войны,
Твоей улыбкой доброю те дни озарены.
Как жить всем нам с сочувствием, советом подскажи,
О своей трудной юности потомкам расскажи.
Ириада Мордвина
* * *
Я ушла из детства в грязную теплушку,
В эшелон пехоты, в санитарный взвод.
Дальние разрывы слушал и не слушал
Ко всему привыкший сорок первый год.
Я пришла из школы в блиндажи сырые,
От Прекрасной Дамы в «мать» и «перемать»,
Потому что имя ближе, чем «Россия»,
Не могла сыскать.
Юлия Друнина
* * *
Ждала тебя.
И верила.
И знала:
Мне нужно верить, чтобы пережить
Бои,
походы,
вечную усталость,
Ознобные могилы-блиндажи.
Пережила.
И встреча под Полтавой.
Окопный май.
Солдатский неуют.
В уставах незаписанное право
На поцелуй,
на пять моих минут.
Минуту счастья делим на двоих,
Пусть — артналет,
Пусть смерть от нас —
на волос.
Разрыв!
А рядом —
нежность глаз твоих
И ласковый
срывающийся голос.
Минуту счастья делим на двоих...
Юлия Друнина.
* * *
Целовались.
Плакали
И пели.
Шли в штыки.
И прямо на бегу
Девочка в заштопанной шинели
Разбросала руки на снегу.
Мама!
Мама!
Я дошла до цели...
Но в степи, на волжском берегу,
Девочка в заштопанной шинели
Разбросала руки на снегу.
Юлия Друнина.
НОЧЬ
(Зима
Смеясь и щуря сморщенные веки,
седой старик немыслимо давно
нам подавал хрустящие чуреки
и молодое мутное вино.
Мы пили все из одного стакана
в пронзительно холодном погребке,
и влага, пенясь через край, стекала
и на землю струилась по руке.
Мы шли домой, когда уже стемнело
и свежей мглою потянуло с гор.
И встал до неба полукругом белым
морскою солью пахнущий простор.
От звезд текли серебряные нити,
и на изгибе медленной волны
дрожал блестящим столбиком Юпитер,
как отраженье крохотной луны.
А мы купались... И вода светилась...
И вспыхивало пламя под ногой...
А ночь была как музыка, как милость
торжественной, сияющей, нагой.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Зачем я нынче вспомнила про это?
Здесь только вспышки гаснущей свечи,
и темный дом, трясущийся от ветра,
и вьюшек стук в нетопленной печи.
Проклятый стук, назойливый, как Морзе!
Тире и точки... точки и тире...
Окно во льду, и ночь к стеклу примерзла,
и сердце тоже в ледяной коре.
Еще темней. Свеча почти погасла.
И над огарком синеватый чад.
А воткнут он в бутылку из-под масла
с наклейкой рваной - "Розовый мускат".
Как трудно мне поверить, что когда-то
сюда вино звенящее текло,
что знало зной и пенные раскаты
замасленное, мутное стекло!
Наверно, так, взглянув теперь в глаза мне,
хотел бы ты и все-таки не смог
увидеть снова девочку на камне
в лучах и пене с головы до ног.
Но я все та же, та же, что бывало...
Пройдет война, и кончится зима.
И если бы я этого не знала,
давно бы ночь свела меня с ума.
1942
Вероника Тушнова