Марии Москера Истмен
И царица произвела на свет сына,
которого назвали Астерием.
Аполлодор. Библиотека, III. 1

Знаю, меня обвиняют в высокомерии, и, возможно, в ненависти к людям, и,
возможно, в безумии. Эти обвинения (за которые я в свое время рассчитаюсь)
смехотворны. Правда, что я
не выхожу из дома, но правда и то, что его двери (число которых
бесконечно) открыты днем и ночью для людей и для зверей. Пусть входит кто
хочет. Здесь не найти ни изнеживающей роскоши, ни пышного великолепия
дворцов, но лишь покой и одиночество. И дом, равного которому нет на всей
земле. (Лгут те, кто утверждает, что похожий дом есть в Египте.) Даже мои
хулители должны признать, что в доме нет никакой мебели. Другая нелепость -
будто я, Астерий, узник. Повторить, что здесь нет ни одной закрытой двери,
ни одного запора? Кроме того, однажды, когда смеркалось, я вышел на улицу; и
если вернулся еще до наступления ночи, то потому, что меня испугали лица
простонародья - бесцветные и плоские, как ладонь. Солнце уже зашло, но
безутешный плач ребенка и молящие вопли толпы означали, что я был узнан.
Люди молились, убегали, падали на колени, некоторые карабкались к подножию
храма Двойной секиры, другие хватали камни. Кто-то, кажется, кинулся в море.
Недаром моя мать была царицей, я не могу смешаться с чернью, даже если бы по
скромности хотел этого.
Дело в том, что я неповторим. Мне не интересно, что один человек может
сообщить другим; как философ, я полагаю, что с помощью письма ничто не может
быть передано. Эти раздражающие и пошлые мелочи претят моему духу, который
предназначен для великого; я никогда не мог удержать в памяти отличий одной
буквы от другой. Некое благородное нетерпение мешает мне выучиться читать.
Иногда я жалею об этом - дни и ночи такие долгие.
Разумеется, развлечений у меня достаточно. Как баран, готовый биться, я
ношусь по каменным галереям, пока не упаду без сил на землю. Я прячусь в
тени у водоема или за поворотом
коридора и делаю вид, что меня ищут. С некоторых крыш я прыгал и
разбивался в кровь. Иногда я прикидываюсь спящим, лежа с закрытыми глазами и
глубоко дыша (порой я и в самом деле засыпаю, а когда открою глаза, то вижу,
как изменился цвет дня). Но больше всех игр мне нравится игра в другого
Астерия. Я делаю вид, что он пришел ко мне в гости, а я показываю ему дом.
Чрезвычайно почтительно я говорю ему: "Давай вернемся к тому углу",
или: "Теперь пойдем в другой двор", или: "Я так и думал, что тебе понравится
этот карниз", или: "Вот это чан,
наполненный песком", или: "Сейчас увидишь, как подземный ход
раздваивается". Временами я ошибаюсь, и тогда мы оба с радостью смеемся.
Я не только придумываю эти игры, я еще размышляю о доме. Все части дома
повторяются много раз, одна часть совсем как другая. Нет одного водоема,
двора, водопоя, кормушки, а есть
четырнадцать (бесконечное число) кормушек, водопоев, дворов, водоемов.
Дом подобен миру, вернее сказать, он и есть мир. Однако, когда надоедают
дворы с водоемом и пыльные галереи из серого камня, я выхожу на улицу и
смотрю на храм Двойной секиры и на море. Я не мог этого понять, пока однажды
ночью мне не привиделось, что существует четырнадцать (бесконечное число)
морей и храмов. Все повторяется много раз, четырнадцать раз, но две вещи в
мире неповторимы: наверху - непонятное солнце; внизу - я, Астерий. Возможно,
звезды, и солнце, и этот огромный дом созданы мной, но я не уверен в этом.
Каждые девять лет в доме появляются девять человек чтобы я избавил их
от зла. Я слышу их шаги или голоса в глубине каменных галерей и с радостью
бегу навстречу Вся процедура
занимает лишь несколько минут. Они падают один за другим, и я даже не
успеваю запачкаться кровью. Где они падают, там и остаются, и их тела
помогают мне отличить эту галерею от
других. Мне неизвестно, кто они, но один из них в свой смертный час
предсказал мне, что когда-нибудь придет и мой освободитель.
С тех пор меня не тяготит одиночество, я знаю, что мой избавитель
существует и в конце концов он ступит на пыльный пол. Если бы моего слуха
достигали все звуки на свете, я
различил бы его шаги. Хорошо бы он отвел меня куда-нибудь, где меньше
галерей и меньше дверей. Каков будет мой избавитель? - спрашиваю я себя.
Будет ли он быком или человеком? А может, быком с головой человека? Или
таким, как я?
Утреннее солнце играло на бронзовом мече. На нем уже не осталось крови.
- Поверишь ли, Ариадна? - сказал Тесей. - Минотавр почти не
сопротивлялся.