***
Он был совсем себе не безнадежен. Даже когда тушил сигареты не в пепельнице, а где-то там между светильником и плакатом Sex Pistols. Тогда ему казалось, что он просто прожигает еще одну прожитую минуту, а когда ни одного живого места на клочке старых обоев не останется – вот тогда можно и подумать, что делать дальше. А на тот момент у него было вполне интересное занятие – курить и тушить сигареты. Одну за одной. И когда за окном небо становилось пепельного цвета (такое бывало, когда, например, шел дождь или он сам себе это придумывал) он думал, что вот и Бог тушит свои окурки где-то там, между его светильником и плакатом Sex Pistols. Ведь Бог не может не слушать Sex Pistols – это исторический факт.
Жил он в маленьком доме из желтого кирпича, который больше походил на дорогу в изумрудный город, нежели на его жилище. Где находился этот дом, одному Богу известно, но боюсь, что и он давно забыл, как до туда добраться. Да собственно, это и не имеет никакого значения. Главное, что он и его жилище прекрасно дополняли друг друга до одной целой безнадежности. Старый чайник, про который не раз забывали, уже даже приветственно не свистел, когда закипал, постельное белье выцвело и стало или болотного, или грязно-желтого цвета. А ранее упомянутый светильник работал, но еле-еле, и то с перебоями. Кирпич потемнел, окна, все в разводах, даже в полдень не пускали в дом солнечный свет. Но не надо жалеть ни его, ни выше описанный дом – им было хорошо вместе, а это главное.
Зато друзей у него было много: начищенная гитара, висевшая на ржавом, оставшемся еще от старого хозяина, гвозде, книга сказок, которую он прятал под подушку, сам себе не признаваясь, что она у него есть, и старый добрый кот по кличке Алый. С последним он долго беседовал в промежутках между своим нелегким делом – тушением сигарет об стену. И ни то, что он не нашел занятие интересней, просто он возомнил себя Богом, рисующим пепельное небо. Он думал, что Боги далеки от стереотипов, а значит, ему, собственно говоря, к ним. Алый был не по годам быстр и резв, но среди его ярко-рыжих волос давно проскальзывала седина, и мурлыкать, беседуя с хозяином, он стал тише, чем раньше – а может просто спорить надоело, кто его знает. «Жалко, - мурлыкал он иногда, - что молоко не меняют уже неделю, но я потерплю. - И продолжал смотреть на небо, демонстрируя кошачью улыбку. – Зато любят меня, так, как никого другого. Только меня и любят».
Тяжелей всего ему приходилось весной, когда воздух нагревался и сводил всех с ума, цвели сирень и черемуха, пели птицы, и так невыносимо хотелось послать все к черту, что хоть вой. Тогда он отворачивался от окон, брал в руки гитару и что-то наигрывал сам себе, а бывало и засыпал так – когда становилось совсем невмоготу. Пару раз он даже признался Алому, что чувствует, как сходит с ума, как с каждым солнечным лучом он пропитывается верой в лучшее, а это казалось ему полной бессмыслицей. А потом наступала осень. В его личном, никому больше не принадлежащем мирке сразу после весны холодало, осыпались листья, и солнце отворачивалось куда подальше – так, чтобы не травить ему душу. Осенью он много спал. Спал и расстраивался, как много уже потерял времени. Удивительно, но стена в его комнате так и оставалась бледно-голубого цвета, и полностью серым стал только один маленький участок – этого было мало для его пепельного неба, а значит, жизнь еще продолжалась. Беда в том, что год от года продолжающаяся жизнь будто стояла на одном месте, и он думал: «Ну, когда уже кончится мой век? Кончится, и я смогу вместе с Богом слушать Sex Pistols и очень много курить?»
Может показаться, что он совсем не выходил из дому, но это было не так. Даже если бы он не заботился о себе и обходился без еды, то Алого все равно нужно было кормить – это стало основной причиной его прогулок – их даже и прогулками не назовешь – так сказать, вылазок на чистый воздух. На эти случаи у него были черная шляпа с широкими полями, треснутые солнечные очки и длинная накидка в пол – создавалось впечатление, что в компании этих незамысловатых вещей он чувствует себя защищенным. Так вот, когда он все-таки выбирался на улицу, вырядившись неизменным образом, то странным образом не замечал вокруг никого живого – ни собак, ни птиц, ни людей. Боялись ли его люди, чувствуя приближение за версту, или так совпадало, он не знал, знал только, что правильней всего ему довольствоваться тем, что он имеет: начищенной гитарой, Алым и таинственной книгой сказок, которая успокаивала его перед тем, как он ложился спать. Доходя до молочной лавки, он обычно уже уставал, расплачивался с кассовым аппаратом, за которым чудным образом никогда не было кассира, брал товар с прилавка и удрученно шагал к дому из желтого кирпича по вымощенной, извилистой дороге.
Вылазки происходили с периодичностью в месяц или в два, пока однажды он не обнаружил, как на месте дома осталась только небольшая горка желтой кирпичной пыли, как плакат Sex Pistols или завалило грудой обломков или унесло куда подальше случайным порывом ветра, а книга сказок стала больше похожа на использованную макулатуру. И только где-то там, наверное, с небес, доносился заунывный перебор гитарных струн мягкими кошачьими лапками. И почему-то именно в этот момент ему стало очень обидно и горько, что когда-то Алому не хватало молока.
И вдруг ему невероятно захотелось жить дальше, склеить из песка свой родной дом из желтого кирпича, сыграть на гитаре знакомые Sex Pistols’кие мотивы, и обязательно, просто о-бя-за-тель-но каждую ночь перед сном читать Алому сказки. Но не всегда конец оказывается счастливым. И уж тем более не тогда, когда поднимешь голову, а там оно – небо пепельного цвета.