[305x448]

Поскольку при подготовке к теории литературы я обращалась к лекциям по литературоведению, встретила стих Франтишека Галаса "Урок сыну":

Мышь это проснувшейся глины немножко
стекло это ветвь расцветающая в холоде
рыба это просто водяного ложечка
а слеза это очень одинокая вода

(Перевод В.Корчагина)

На этом решила не останавливаться и познакомиться с другими произведениями Галаса, но столкнулась с небольшим наличием оных, а именно, с недостатком переводов. Переводил Галаса много Бродский, и нашла я чешского поэта только тогда, когда стала искать переводы Бродского. Все, что находилось о Галасе, имело следующее содержание:

ГАЛАС (Halas) Франтишек (3.10.1901, Брно,-27.10.1949, Прага), чешский поэт. Родился в семье рабочего-коммуниста. Участвовал в молодёжном коммунистическом, позднее антифашистском движении интеллигенции. В сборниках "Сепия" (1927), "Петух пугает смерть" (1930) отразилось трагическое восприятие жизни, мотивы безысходности и смерти. Поворот к гражданской проблематике наметился в сборнике стихов "Настежь" (1936). В антифашистском сборнике "Торс надежды" (1938) выражена воля чешского народа к сопротивлению. В 1940 опубликовал цикл патриотических стихов "Наша пани Вожена Немцова", писал стихи для нелегальной коммунистической газеты "Руде право". Победа над фашизмом отражена в сборниках "Баррикада" (1945), "В строю" (1948). Переводил произв. А. Мицкевича, А. С. Пушкина и др.
Кроме того, разузнала, что Галас много сделал для становления чешской национальной поэзии. Поэзия в то время не была популярна в Чехии, она уступала прозе.
 

А вот те переводы, которые мне удалось найти:

Переводы И.Бродского:

Из сборника "Сепия" (1927)

Листопад

Ноготь Меланхолии холёный
Наших дней Эринии холодной
поцелую под дождём как рана
не до танцев в кисее тумана

Крах полотен прерафаэлитских
ветви отвергают злато листьев
связанные бедности обетом
волосы до пят монашкам этим

Птица надрывается от грусти
Девушка о маленькие груди
руки замерзающие греет
и меж пальцев ядрышко алеет

Лезвие серебряное месяц
наточив о чёрное окно
грозди звёздные срезая месит
как Хафиз предсмертное вино

Утешение

Яйцо поставить чрезвычайно просто
а-ля Колумб для всякого поэта
Стихослагатель с каждым словом по сто
раз ежедневно производит это

За ним и слава храброго из храбрых
Он белые выискивает пятна
в простых предметах
Но его кораблик
попав на полюс не плывёт обратно

Кровь детства

Верни мне сонных сказок королевство
змею в скирде и домовых соседство
Куда ты утекла кровь детства?

Крючки удилищ и силки для ловли
ворон пусты Да виновата кровь ли?
Дождь пляшет чертенятами на кровле

Пух на устах последний с детства вычет
В своих летах ты заплутал и ангел-
хранитель издали печально кличет

Лампочка

Прохватывает до костей железом
от скрежета проржавленного мира
я манией преследованья болен

Конец всему и угасает солнце
как фараон готовый унести
державу и жену в свою гробницу

В подобном помрачении ума
лишь лампочка наполнив светом зоб
в стекле теней превозмогает копоть

Тишина

Саранча наших слов губит чёрный посев тишины
Пыль встаёт словно змеи в корзине и шаток
мир в котором руке не хватает длины
чтоб нашарить за зеркалом жизни твоей отпечаток

Желтизна никотина на пальцах мимикрия грёз
и к устам как к воротам мертвецкой забитой роями
воплей сдавленных льнут твои пальцы движением роз
к свежевырытой яме

И спираль тишины обручальным кольцом пустоты
оплетает безумца несчастного праздничной лентой
Жалок ты и опознан безжалостно ты
жалость слишком известна чтоб быть незаметной

Профиль мёртвой луны небосвод покидает с тоской
Так белеет лицо исчезая в одном из отверстий
крематория Всё задвигается чёрной доской
с именами созвездий

Сон

Горошина под десятью
перинами забыться не даёт
и тени словно перезрелый плод
надкусывают голову мою

И ростом трав душа оглушена
и страшно разбираться в тишине
в мечте паразитирующей на
жизнь имитирующем сне

Колтун завшивлен Пятна по лицу
Ночь бесконечна как змея грызущая
свой хвост И вдруг - желание растущее
безумное дать по рукам творцу


Бабье лето

Ночь рекламный проспект пустоты
и бессмысленна звёзд пунктуация Ты
в пустоте этой кружишься вместе с планетой постылой
бедной братской могилой

Бабье лето твои оплетает уста
То не волосы деда Всеведа Но та
правда смерти чьи обретаешь черты
поздней осенью ты

Двое

Может быть по привычке или ради искусства
ошеломлённый в будничном сумраке вспышкой чувства
ты захочешь любви и распахнёшь объятья

и заменив собой плотную тайну платья
в душной метели губ искать ту вощину складок
станешь где спрятан мёд который тягуч и сладок

И обескровленный лик после почти покорно
опустишь ей на колени Так лежала наверно
на коленях Юдифи голова Олоферна

Из сборника "Петух прогоняет смерть" (1930)

Сожаление

Грех первородный чествуя столь часто
до райских врат ты сможешь достучаться
и стражи меч опустят безучастно

Но там среди бескрайнего простора
в огромной свалке прожитого взора
не радующей ты возжаждешь скоро

вернуться вспять подальше до рожденья
где по ночам не будят наважденья
где нервы не трубят предупрежденья

что мир знаком до чуждости что в бозе
на сне твоём он почивает в позе
улитки спрятавшейся в розе


Со дна

Штырскому

Люблю по-детски странный этот мир
что богом слажен дьяволом изгажен
но мне он и разгневанному мил

Он камера голодная Со дна
мне наяву видна такая мерзость
какая в сновиденьях не видна

Залитый лунной известью внутри
меж двух темнот утробной и загробной
рву золотое кружево зари

Кого жалеть! Лишь малого птенца
дрожащего в чужих ему Плеядах
Что петушитесь бедные сердца?

Ночь не светлеет от падучих слёз
И слёзы нам песок осушит звёздный
и упадём в охапки стылых роз

Европа

Улыбнитесь все кто ещё может плакать
Кровавый листопад отечественного календаря
иссяк обнажив суковатые ветви надежды

Скажу вам грустную вещь Под жёлтым
сердцем чернеющего светила
зашевелилось пятно схожее с картой Европы

Тексты псалмов под рыганье пушек
клубились над городишками в чьих утробах
кусаемый крысами зарождался младенец

настоящего Напоминающий лязг осколков
смех мужчин преобладал над всем Европа
вступив в опасный возраст уже блевала

историческими событиями А после
насыщения смерти её соски
обуглились как и другие объекты ласки

Ныне набрякшая кровью бесцельных свалищ
стыдясь безголовых птиц мёртвых солдатских лиц
она предпочитает вздыхать о прошлом

Вспоминает о розовых днях когда
на дорогах теряла безумных поэтов
как приметы возвратных путей

Смерть их склевала Теперь лишь хохот
сычей разносится вдоль обочин
Паутина морщин скрыта вуалью мрака

Вот и мечется теперь она по дорогам
пудрясь пылью отмахиваясь как тирсом
словами от жутких воспоминаний

Любит ночь сей безрукий чёрный
торс Венеры раскидывает объятья
Но прилив голосов совпадает с отливом страсти

С пробуждением птиц распадается тьма как древо
расщеплённое молнией
Батарея поэтов даЈт глуховатый залп

Топчите суставы мёртвых цветов Кричите
"хлеба!" Кричите "зрелищ!" Любите
Европу и превосходящую ёмкость сердца
суету сует

Наш пейзаж

Позорный столб - опора родных небес
и рябиной закапаны склоны Голгофы без
старых крестов и сквозь бахрому очес

бабочка рвётся в сон - а куда ей деться?
Жидкий струится свет на хохолок младенца
Полуночный пешеход греет змею у сердца

То не луна бледна а чёрного скакуна
грива черна длинна ниже подков она
и в неё вплетена чёрная роза сна

Маленькая земля свернувшаяся как змея
прячется - ей самой чахлость страшна своя
и ползёт из трубы чахоточная струя

Здесь царевна-лягушка питается незабудкой
тростник её настигает тенью тигровой жуткой
и на шейках ребячьих гирляндами спорынья


Из сборника "Лицо" (1931)

Яд

Семейство змей с мерцанием голодным
ползёт в цветник из душной темноты
и гнутся под скольжением холодным
и умирают падая цветы

Яд зреющий стремительно во зле
душе предназначаясь непреклонной
чья одинокость тенью раскалённой
на обожжённой корчится земле

кристалл звездообразный сыплет в зев
ночных желаний мыслей потемневших
и лес стоит как ужасов посев
внезапно одеревеневших

Автора(ов) переводов не знаю:

Осень весной.

Душит весенний час птицу безумья
в лесу колдовском превращает в мальчишку
ворона тень убью я

В зарослях брызжет ящериц бронза
в искрящем огне незабудок
гнездится лединник оранжево-розов

Малых созвездий в осоке сиянье
ноты жаворонков на чистом небе
змеи лезут из кожи как грешник
в мольбе покаянья

Может вновь подружусь нынче с ангелом я
Может, станем играть и быть может припомнит -
Франтишек звали когда-то меня

В угол памяти втиснут обломок рая
ангел не прилетел ангел не услыхал
в колдовании леса мальчишкой блуждаю

Поздно очнусь бесслезно рыдаю
как осень листья с деревьев
слова тихонько роняю

А это традиционно обнаруживают в произведении Милана Кундеры "Шутка":

Колосок хрупкий тело твое
упало зерно и уже не взойдет
словно хрупкий колос тело твое

Клубок шелка тело твое
жаждой исписано до последней морщинки
словно шелка клубок тело твое

Сожженное небо тело твое
смерть затаившись дремлет во плоти
словно сожженное небо тело твое

Тихое-тихое тело твое
от плача его дрожат мои веки
словно тихое-тихое тело твое

И еще нашла два перевода из военной лирики:

1 мая 1942 года
Пусть не настал еще черед,
повсюду ненависти ворох,
кто не забился в щель, тот ждет,-
фитиль зажжен, и вспыхнет порох,
глаза горят, глаза горят,
и грозен тишины заряд.

И если выпала нам честь
быть первыми, нести знамена,
главнокомандующий месть
ведет несметные колонны.

Идут, кто был казнен, убит,
расстрелян, заживо зарыт,-
о, это страшный динамит!

Ты слышишь залпы па востоке?
Там без тебя ведется бой.
Возмездия настали сроки.
И ныне - слово за тобой.
Нам, окровавленным, усталым,
нельзя довольствоваться малым!

1 февраля 1943 года.
Шел сорок третий год
вдаль уносились мысли
хоть проблеск радости ища
над мраком сорок третьего. И вот
виденье женщине какой-то было.

Пробив курган,
столб крови поднялся.
Кровь растекалась лавой алой
людей сметала,
и обессилев замер человек
объятый ужасом.

А я узнал ту кровь, разлившуюся по России,
ту кровь, которую артерии земли
в себя вбирать уж больше не могли,
и вырвался из-под погибших
кровавый паводок.

Там в небе сталинградском
в гниющей стуже в черном свисте
грозило солнце утонуть,
младенцы тыкались в пустую грудь
и щупали штыками крестоносцы
убитых женщин.

Был страшен плач мужчин,
но то был плач на счастье.
История как Бланик расступилась,
и золотым огнем возмездья
плеснул восход в лицо смертельной тьме.

Шел сорок третий год


Кстати, фотография Галаса, которая здесь выложена, тоже чуть ли не единственная, мной обнаружена была в на просторах Рунета.