Глухой стук захлопываемой двери нарушил мои мысли. И форточка клацнула в унисон, яростно втянув в пасть улицы край легкой шторы. Моё сознание всё ещё оставалось где-то там, спрятанное в ином мире, за буквами на мониторе, а он, абсолютно незнакомый человек, уже стоял на моем пороге.

Впрочем, он не был человеком. Мне хватило доли секунды, чтобы это понять. И извилистые пряди моей челки змейками уползли с моего лба, подставляя лицо его взгляду. Серая тень печали, висевшая надо мной до сих пор, тут же растаяла, и я снова превратилась в фею.

Это мои братья, с которыми я делю пищу, кров и постель, привели его, но они то, конечно, не знали, кто он. У них совсем не было нюха на такие дела, они всегда были грубыми и плотскими созданиями. А я была другой, и теперь, когда я впервые увидела так близко эльфа, перламутровая оболочка моей цветочной души не выдержала и лопнула.

Первые пять минут знакомства, после того как братья представили нас друг другу и оставили наедине, мы чувствовали себя неловко. Разговаривали об антивирусных программах и избегали прямых взглядов, но когда в изгибе его длинных черных ресниц я прочла, к какому племени он относится, я приказала своим братьям приготовить праздничный обед. И эльф понял, что я знаю правду о нем, и тогда нам стало очень легко, словно мы близнецы, выросшие в одном на двоих коконе.

На его атласном лице мне захотелось оставить свой запах и вкус, его образ мне хотелось навсегда запечатлеть на сетчатке своих глаз, чтобы больше ничего иного никогда не видеть, черные волосы его мне захотелось причесать и подстричь, когда он сказал, что хочет сменить прическу. Но я не решилась, потому что стригу плохо, и я бы никогда не простила себе, если бы он из-за меня стал выглядеть чуть менее красивым.
И даже мех на капюшоне его короткой куртки, что висела в прихожей, мне хотелось погладить, и я сделала это украдкой.

Мои братья пили вино и пели песни на кухне, а мы с эльфом резались в «Постал». И я даже думать не хотела, как он покинет вскоре наш дом, и я не смогу больше смотреть на него, я не увижу, как мышцы вздрагивают под кожей его гладких щек, когда он гримасничает или просто ласково со мной разговаривает.

Я не смогла дольше выносить его удушающего присутствия, и спряталась в своей комнатке, подарив ему на прощанье васильковый взгляд, чтоб он знал о моих намерениях.

Пока он ел и плясал с моими братьями, я сшила себе подвенечное платье, и в нем, струящемся и волшебном, я вышла на улицу.

Прохожие любовались мной, моей кукольной красотой, неестественной бледностью, плавными линиями обнаженных рук, я же не видела никого. Даже эльфы, изредка встречаемые на моем пути, не казались мне красивыми, ведь у меня уже был мой эльф, которого я возвела в ранг принца эльфов за одну его красоту и серебряный покой души.

В преддверии грядущего праздника тел я нарядила город бликами радуги, льющейся прямо в окна домов.

Проспект, серой полосой взбирающийся на гору, я украсила ночными сокровищами огней, которые всегда хранились в кармане моей памяти, как воспоминания детских путешествий, бригаду хмурых пропитых рабочих я облагодетельствовала старинными шарманками. И лица их стали веселыми, и многолетняя боль желтым гноем вытекла из глаз.

Боялась ли я?
О да. Главным образом смерти, или неожиданного удара по голове, или даже подлого пленения, а с зелени деревьев сыпался крупными мокрыми хлопьями снег. Мне совершенно не было холодно. Душа моя, вырвавшаяся сегодня утром из оболочки, окутала меня светящимся чудесным ореолом, и внутри него, в плазме из эндорфинов плавали яркие крошечные рыбки и звездочки-шестеренки вперемежку с драгоценными блестками. Это согревало лучше всякой самой теплой звериной шкуры.

Если бы мы обладали способностью радоваться чужому счастью…. Насколько лучше стал бы мир, но нам это почти не свойственно, особенно тем, кто на все сто процентов принадлежит к человеческому племени.

В банке, куда я пришла, чтобы купить лотерейный билет, мой внешний вид вызвал тихое негодование. А один человек, желтыми змеиными глазами смотрящий на меня сквозь стекла близорукости, сразу догадался, что со мной случилось.

Вне всякого сомнения, он мог видеть мою душу, даже сквозь клокочущую толпу, потому что он сложил губы трубочкой и собирался выпить её.

Он втянул в себя воздух, и моя светящаяся душа-плазма вместе с рыбками и звездами подалась вперед, и как я не пыталась её удержать, душа моя, моя сила, моя любовь, стала расщепляться на круглые пузыри и плыть к нему в рот.

Но мне, как каждой невесте, которую ждет ночь неги с её избранником, необходим был палантин любви, и никому бы я не позволила отнять у меня его.

Над головами толпящихся людей, над их приглушенным глупым гомоном, выстрелило моё слово арбалетным болтом, просвистело над безобразными шапками и ударило злодея в лоб, и насмерть. Так и не купив лотерейный билет, который, несомненно, был бы выигрышным, я ушла домой, где всюду я чувствовала необычный запах эльфа, все ещё витающий здесь.

Чашка, из которой он пил пару часов назад, намагниченная его ладонями, ещё хранила волшебное тепло. Я искала его следы на ковре, где он ходил, на дверных ручках, к которым он мог прикасаться, на компьютерном столе, на коробочках с дисками….
В рассеянности от грез, я положила щеку в прохладную ладонь комнатного фикуса, словно это была Его ладонь.

Я заставила себя очнуться и бежать, потому что братья ни за что не согласились бы добровольно отдать меня кому-либо, кем бы он ни был, и я сбежала в тот старый, полуразрушенный дом, который я выбрала для первой ночи.

Я сплела эльфу в подарок венок из ветвей рябины и сухих кленовых листьев, совсем позабыв, что рябина символ горечи и утраты для меня.

Он ждал в дверях, почти обнаженный. Одетый лишь в… во что?
Во что-то, чего я никогда прежде не видела, в дурное предчувствие, в несбыточность. Из-за плеч его выглядывали пыльные сумерки неосвещенного дома.
А я плыла по вечернему морозному воздуху, и оранжевый свет плавил мою голову.

По мере приближения скорость нарастала, и остановиться я смогла лишь в полуметре от него, от его благоухающего жизнью тела, от припорошенной снегом, живой зелени его глаз.

Горячим дыханием я дыхнула ему в лицо, чтоб растопить лед. Он источал магнетические токи, и я, как магнит, прилипнув, хотела пить их.

Душа моя накрыла нас обоих, и мы оказались в одном коконе, среди праздничного сияния радости. И губы мои набухли весенними почками, под их алую кожу, казалось, переместились все мои нервные рецепторы, кроме тех, что остались в кончиках пальцев, которые эльф осторожно сжал в своих ладонях. Внутри меня вырос пунцовый стебель, и с каждой секундой бутоны его лопались и превращались в яркие цветы, сладкими молниями цепляясь за утробу. Когда цветы заполнили всю меня так, что даже стало трудно дышать, я готова была умолять моего эльфа прекратить эту пытку желанием.

Одновременно с мучительным желанием пришло осознание, что только в нем теперь я смогу найти покой, в пряной сладости его губ, его руках. Прикрыв глаза, я дрожала и ждала его поцелуя, я уже представляла, как растворюсь в нем, в его чувственном капризном рте, таблеткой счастья. И он склонился надо мной, и почти коснувшись горячим ртом моих распухших губ, сказал:

- Мы на границе света и тени. Вместе мы не выживем.
И каждое слово я прочла в его дыхании на своем лице, потому что я совсем ничего не могла слышать из-за гула в ушах, как будто бы в голове, сердце и во всем теле завывал ветер.

Он покачал головой, отгоняя прочь надежды и все возможные варианты…. Моя душа-плазма стекла по мне вязкой слизью, оставляя на лице и теле извилистые мутные дорожки. И тут же меня ошарашило холодом поздней осени, и волшебное платье резко сорвал с меня порыв ветра, словно золотую побрякушку в темной подворотне.

А цветок внутри меня за пару мгновений пожух, почернел и съежился, как комок бумаги в огне. Гордость мертвым куском говядины плюхнулась в лужу души. А прекрасный эльф спрятал печальную морозную зелень глаз, отступая в сумрак полуразрушенного дома, который я выбрала для своей первой брачной ночи.

Оставалось только одно, попытаться собрать со старых половиц мою мутную душу в пустую пластиковую бутылку и выпить залпом.