В колонках играет: Владимир Пресняков. Бабушка моя.
"Ты в детстве мне сказки читала, Как хочется быть мне с тобою,
Со мной о волшебстве ты мечтала Погладь меня теплой рукою
Бабушка моя, милая бабушка. Бабушка моя, милая бабушка моя,
Ты столько тепла мне дарила, Ты в сказку мне двери раскроешь,
Ты детство мое озарила, Меня одеялом накроешь,
Бабушка моя, милая бабушка моя. Бабушка моя, милая бабушка моя.
Прости озорство и проказы, Прости озорство и проказы,
Я многого не понимал, Я многого не понимал,
Стал взрослее, твои я наказы Стал взрослее, твои я наказы
Как книгу для жизни читал. Как книгу для жизни читал.
Ах, если бы я был волшебник Ах, если бы я был волшебник
Я время вернул бы вспять, Я время вернул бы вспять,
Но где ж мне найти тот учебник Но где ж мне найти тот учебник
Чтоб ты молодой могла стать, Чтоб ты молодой могла стать,
Бабушка моя. Бабушка моя". (стихи В.Сауткин)
Такой родной адрес. Каждый раз сюда мы приезжали из Балтийска, бабушка накрывала стол, приходили все, кто мог. Это был эпицентр сбора всех родственников. Застолья, посиделки, праздники, обеды. Жарились котлетки, вечерком кухонные разговоры. Белый шкаф для посуды, мышка, живущая под плитой, колонка, с которой каждый раз были одни проблемы. И Ба не подпускала к ней посторонних, во избежание новых проблем, лампадка всегда зажигалась, иконки, малюсенький столик с тумбой, где я бывало выжигала Петра I, рисовала мышку масляными красками. А за окном росли тополя, вечно с летящим пухом летом. И с неба спускались парашютисты, тренирующиеся на аэродроме.
И каждый год в рождество Бабушка запрещала нам есть до Звезды, которая и в правду появлялась в небе. Этот праздник был запрещен в СССР, но мы с бабушкой всегда встречали первую звезду и гадали на жженой бумаге и Библии. И каждый раз, когда я появлялась у нее, я просила дать мне ее старую священную книгу Евангелие. И она гадала мне, если я хорошо вела себя. А если плохо, то не позволяла прикасаться к той книге. И книга – единственное, что осталось мне от нее. И еще бабушка любила разложить пасьянс и погадать на день, каким он выдастся. Она научила меня и раскладу и расшифровкам и интуиции: «Сейчас… на весь час… на весь вечер… на всю ночь. На сердце, под сердцем, что было, что будет, чем дело кончится, чем успокоится.»
Еще она соблюдала божественные праздники, следила за православным календарем и ругала всех нас, если мы работали в такие дни. Сама в церковь она ходила редко, да и далеко тогда церковь была, но всегда давала денежку и просила поставить свечку за кого-нибудь.
Когда умер патриарх, я подумала, что умер сам Бог, так она почитала его. Для нее он был – сама святость. И раз Он умер, то света конец уже близок. Так Ба и думала, до 2000 года нам всем жить. И после правления Михаила Меченого всё завершится. И ведь нельзя поспорить. Пусть не света конец, но конец СССР пришел после правления Михаила Горбачева, меченого, ведь у него на голове – целая Латинская Америка в родимом пятне. И он был последним правителем СССР.
Я помню себя уже студенткой музыкального училища, я пришла, как обычно к Ба. И я смотрела на нее с такой любовью, как она сжала руки от необъяснимой дрожи, которая каждый раз возникала в ней, когда к ней приходили внуки. И я представила себе на мгновенье, как всё будет без Ба. Как я выдержу это, если ее не станет, если она вдруг умрет когда-нибудь? «Я не вынесу этого»,- сказала я сама себе тогда. И вот…. Время пронеслось. И Ба уже нет с нами как 12 лет. И что? Я живу, в суете этой жизни, не часто ко мне приходят такие мучительные воспоминания, как сейчас. Живу без нее, уже не плача. Может, просто прошло время? Время, которое всё лечит?! Или за воспоминаниями о Ба, той, которую я обожала, была еще полоса ее болезни и испытания для всех нас, испытания на прочность. Я очень обижена была на Ба за ее болезнь и за мучения всех окружающих.
СОН
Когда Ба умерла, мне приснился сон. Я долго шла в переходах метро и вышла на поляну. Необыкновенной красоты поляну, освещенную неземным светом. Солнца там не было видно, но свет как будто исходил из самой поляны, будто бы неоновые лампы или северное сияние освещало ее. На поляне брала начало речка, быстрая, как скоростной вагон метро, и узкая, как горные речки. По ней я и передвигалась, даже не намочив себя. И речка превратилась в рельсы, и передо мной появился тоннель метро, как если бы надо было туда въезжать с улицы. Но пройдя метров пять, я увидела, что дальше тоннель перекрыт стеной из камней. Там был тупик. Тупик для меня и для ба, которая лежала на своем диване прямо там на рельсах, совсем здоровая как раньше, и ждала, когда ее пропустят. И впереди был тупик, позади – речка, а слева – колючая изгородь. Странный, но очень содержательный сон, который я и сейчас помню. Как и мгновенье бабушкиной смерти, ибо в тот самый миг, находясь далеко от дома в пансионате, без связи и даже без телефона, я собиралась укладываться спать, когда в темноте при свете лишь вечерних фонарей двора, я услышала голос моей мамы, как если бы она стояла рядом возле прикроватной тумбочки, голос, известивший меня, что Ба … умерла.
Моя родная БА! Если Господь читает ЭТО, Он покажет эти слова тебе, где бы ты не была:
Я хочу, чтобы ты прочла ЭТО:
Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!
Твоя Маня.
