Однажды мне приснилось ночью:
Был месяц тонок нежен юн,
А я, пуская мысли в строчку,
Брала у Бога интервью.
Поражена его величьем,
Дыханье прятала едва
И звуки, словно стая птичья,
На небо вынесли слова:
- Прости что забираю время -
Твоих ведь дел не перечесть.

Но улыбнулся царь Эдема:
- Не беспокойся: это – есть.
Я, как известно – Безупречность.
Ты спрашивай и спрячь испуг,
В моем распоряженье Вечность,
Она подвластна мне, мой друг.

- Тогда скажи: чем изумлен ты,
С небес взирая на людей?
И опечалился зеленый
Высокий свет Его очей:

- Они спешат оставить детство,
Хотят скорее повзрослеть,
Но став большими, ищут средство
Вернуть наивность детских лет.
Не жаль здоровья ради царства,
Металла – до разрыва жил…
Потом же тратят все богатство,
Чтоб обрести хоть каплю сил.

Ночь – грез и ожиданий сводня
Грядущее слепо как лесть -
Живут не помня о «сегодня» -
Ни здесь, ни там, ни там, ни здесь.
В «сегодня» помыслы остыли,
А в «завтра» только брезжит свет,
И умирают, как не жили,
И дышат будто смерти нет.

Его рука моей коснулась
И вздох на облако присел,
И во вселенском звездном гуле
Не совершалось больше дел.

- Скажи мне, Боже, - продолжала, -
Что принести на аналой?
Господь промолвил тихо:

- Жалость –
Праматерь всей любви земной.
Изранить душу лишь мгновенья
Хватает людям иногда,
Но излечить ее мученья
Порою тратятся года.
Простить друг друга мало будет,
Но все приняв и не скорбя
Сумейте чистым сердцем, люди,
Раскаявшись, простить себя.

Восход на небе нежно зреет,
Идут дожди, летят снега…
Имущ не тот, кто все имеет,
Кто мало просит, тот богат.

Опять вздохнул и птичья стая -
Неровным швом на гладь небес:
- Да ты поди уже устала, -
Я засмущалась, - Тут чудес
Нет никаких.
- Но на прощанье,
Ответь, Вселенский Звездочёт,
Что передать мне в назиданье
Тем, кто меня под небом ждет?

Он встал, власы расправил вихрем,
Упала на плечи звезда
И Бог промолвил тихо-тихо:
- Я здесь… для них… всегда… всегда.

----------------------------------------------
И ты, вероятно, спросишь: какого лешего?
А я отвечу пафосно: было нужно.
Ну, в общем, кажется, звали его Иешуа,
Мы пили красное поздней ночью из чайных кружек.

И он как-то очень свежо рассуждал о политике
И все твердил: мол, нужна любовь и не надо власти.
И вдруг сказал: "Ты уж не сочти меня нытиком,
Но я устал, понимаешь, устал ужасно.

Стигматы ноют от любых перемен погоды,
И эти ветки терновые к черту изгрызли лоб.
Или вот знаешь, летом полезешь в воду,
И по привычке опять по воде - шлеп-шлеп...

Ну что такое. ей-богу. разнылся сдуру.
Что ж я несу какою-то ерунду?!
... Я просто... не понимаю, за что я умер?
За то, чтобы яйца красили раз в году?

О чем я там, на горе, битый день долдонил?
А, что там, без толку, голос вот только сорвал.
Я, знаешь ли, чертов сеятель - вышел в поле,
Да не заметил сослепу - там асфальт.

И видишь ведь, ничего не спас, не исправил,
А просто так, как дурак, повисел на кресте.
Какой, скажи, сумасшедший мне врач поставил
Неизлечимо-смертельный диагноз - любить людей?"

Он сел, обхватив по-детски руками колени,
И я его гладила по спутанным волосам.
Мой сероглазый мальчик, ни первый ты, ни последний,
Кто так вот, на тернии грудью, вдруг понял сам,

Что не спросил, на крест взбираясь, а надо ли?
(У сероглазых мальчиков, видимо, это в крови).
... А город спит, обернувшись ночной прохладою,
И ты один - по колено в своей любви.