[360x499]


П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Когда я сблизилась с домом Дядика, я нашла пару (его и Марию Васильевну), встречающую всегда радушно, в благодушном контакте и всегда полных интереснейших рассказов. Также бывало и в Калуге, куда Дядик приезжал в моём сопровождении летом. Туда приехал раз и его друг, с которым мы и бродили по прелестному городу и его, ещё более замечательным, окрестностям. Здоровье Дяди требовали тогда уже ограничений прогулок. Во всяком случае, он рад был контакту с людьми, ему известными, и был весел и разговорчив. А вот новых компаний с незнакомыми ему людьми он в пожилом возрасте и раньше избегал. Помню рассказ Марии Васильевны, как в большой компании, для него новой, соседка за столом спросила её: «Кто этот человек? Такой красивый, а всё сидит и молчит. Уж не немой ли он?».

Блистал он в обществе только хорошо известных ему людей и близких, и рассказов у него тогда была масса, меня поражал его безукоризненная речь. Мою речь он, между прочим, шлифовал. Например, обращаюсь с рассказом к нему: «Дядик, знаешь, недавно мы...», - он перебивает: «Не знаю, пока ты мне не расскажешь». Действительно, зачем эта школьная, ребяческая привычка «Знаешь? Понимаешь?»? И ещё: «Дядик, ты любишь гороховый суп?» Ответ: «Я люблю Катеньку, а суп я ем охотно». Вот это уже поправка, исходящая из немецкой старинной традиции его матери, но, пожалуй, имеет основании... А вот, помнится, ещё одно справедливое замечание: мы собираемся в Калуге на прогулку. Я говорю: «Сегодня ветрено, одень берет». И Дядик в ответ: «Берет не одевают, а надевают; одевают человека, детей, а одежду надевают. Недаром магазин, где продают всё, что на себя надевают люди, называется «одежда», а не «надежда». Мы весело смеемся. А я добавляю: «Да, к сожалению, надежду купить нельзя». И Дядик: «Но её можно выработать в душе...»

Дядина внешность привлекала внимание людей разного возраста и разной категории. Так, однажды он ехал с другом и, как всегда, улыбаясь, весело разговаривал с ним. И вдруг к нему, как только он остался один, подошли два студента и, вежливо и смущенно извиняясь, спросили: «Простите, пожалуйста,… разрешите наше пари... мы поспорили с другом. У Вас вставные зубы или свои? Они так блестят, когда Вы улыбаетесь?»
Дядик рассмеялся и ответил им, что этот вопрос ему задавали не один раз.
«Если вы чистите зубы часто, то их сохраните, что удалось и мне», - добавил
он. За всю жизнь он потерял лишь три коренных зуба. Улыбка у него была
привлекательная не от сохранности зубов, а от внутреннего радушия к людям.
А вот ещё вспомнила, что меня поразило, когда я с ним впервые пошла в филармонию, им посещаемую частенько.

Входим в раздевалку, полную людей. (Дядик уже пожилой). Я смотрю, в какую очередь мне стать, чтобы поскорее сдать пальто. Дядик говорит: «Не надо, подожди, вот увидишь», - недоумеваю… Вдруг из-под барьера выскакивает гардеробщик, вежливо здоровается и хочет снять с него пальто. Дядик жестом показывает на меня, тот, извиняясь, снимает с меня и затем с Дяди одежду и уносит их вешать без номерка, конечно, и получая чаевые.

И так было каждый раз. Никакого позёрства Дядик не выказывал. Люди оторопело смотрели…При уходе из филармонии - тот же приём.

[400x534]