«Человек умер, но его отношение к миру продолжает действовать на людей даже не так, как при его жизни, а в огромное число раз сильнее, и действие это по мере разумности увеличивается и растёт, как живое» Л.Толстой


Моя длинная-предлинная жизнь (я родилась в 1909 году) протекала до текущего 2006 года в постоянной любви к близким. Эта любовь с малых лет была разнохарактерна. К одному человеку она искрилась нежностью и трепетным страхом за его жизнь и душевный покоЙ. Такова была моя любовь к брату Алексею Ильичу Вощинину (страх не без основания - он не дожил до старческих лет). К концу его деятельной и плодотворной жизни я прониклась к нему и глубоким уважением.
Иной была моя любовь к Бабушке: она основывалась на глубоком почтении, порой восхищении её глубоким умом, острой речью, с юмором, увлечённостью до самозабвения ответственной работой (была начальницей основанной в провинции гимназией) и любовью к людям. К концу её жизни с ней у меня был полный душевный контакт.
Иной раз моё чувство переходило в восхищение и в зрелом возрасте в потребность контакта письменного или личного во время отпуска. То был дядя (он жил в Москве), брат Папы, Пётр Константинович Вощинин, называемый Дядиком.
Моё чувство к Папе, Илье Константиновичу Вощинину,
[435x699]
скончавшемуся в 1912г., когда мне было три года, основано на рассказах близких, исполненных обожания и восхищения, и не приобрело для меня конкретной формы. Лишь многочисленные фотографии (в ту пору полагалось быть без улыбки, с глубоким взором, как говорили тёмно-голубых глаз, передают и глубину мысли, и бесконечную доброту, но порой и грусть (болел смолоду туберкулёзом ).
Вспомнила рассказ Дядика. Няня шла с Ильюшей по улице Вильно, прохожие женщины останавливались поболтать, одновременно говоря, завидя маленького рядом «Какой красивый мальчик!». И вдруг Ильюша добавляет равнодушныM голосом, повторяя надоевшую ему реплику: «А глаза-то, глаза-то какие!».

Моё чувство к Маме было всю жизнь сложно. Лишь в зрелом возрасте поняла её душу, вобравшую в себя две силы, по-видимому, очень различные, порой противоположные, окрашивающие её реакции на события - в ней была русская кровь от матери, и английская от отца. И последняя, подкреплённая суровым детством в Смольном институте, проявлялась всегда сильнее, что моя размазанная русская душа не воспринимала. (С детства, как ушат воды, полоснёт на мою восторженность английский холод. Играем с братом увлечённо - солдатики плюс куклы. Слышу, пришла Мама. Бросаюсь к ней, горячо рассказываю об интересной игре. И вдруг, в ответ: «Во-первых, поздороваЙся. Почему у тебя грязные руки? Не на ковре играете? Причешись!». И ещё что-то, переходя на французский ... Всё ... иду понуро ...)
Только прожив жизнь, я поняла, что как раз заложенное суровостью института и поддержанное английской выдержкой помогло Маме пережить невероятные трудности, выпавшие на её долю.
Как же складывалась мамина жизнь?

Родилась она в Кронштадте, где служил её отец - капитан первого ранга Платон Романович Бойль. Он и мать (из коренной русской семьи Грязновых) её очень баловали. Русский уклад дома и религиозное воспитание (её крестил Батюшка Иоанн Кронштадский, подружившийся с семьёй Бойлей), плюс ласковое руководство няни (о ней ниже) никаким образом не подготовили маленькую Наташу к строгости Смольного института, куда её отдали шести лет.
Надо сказать, что Смольный институт обрабатывал воспитанниц достаточно сурово. Сколько слёз видел дортуар седьмого класса (счёт классов шёл в обратном порядке)! Домашняя обстановка в семье не была ориентирована на подготовку к этой суровости. Отец, бывая дома лишь в перерывы между дальними плаваниями по морям-океанам, баловал обожаемую дочь подарками из заграницы и не отходил от неё, ласково обходясь с ней. Баловала и мать, и поступившая в няни девушка, приехавшая в Кронштадт к сестре, бабушкиной кухарке, чтобы просить у Батюшки Иоанна Кронштадского благословения на поступление в монастырь. Это было прелестное, кроткое сушество, пережившее в деревне две горькие неудачи: она была хороша собой, появился сватавшийся к ней молодой, она его полюбила. И вот первое горе - он, будучи смелым и добрым, бросился в бурный поток Волги спасать опрометчивого мальчика. Его он выкинул на берег, а самого затянуло в пучину. «Долго ни на кого не глядела» - её слова. Но вот появился и другой обожатель - проходчик железнодорожных путей. И здесь судьба не пощадила - он попал под поезд. «Знамо - монастырь» .. Отец Иоанн решил иначе: «Оставайся в этом доме няней», - она покорилась. Семья была довольна, со временем и она, привязавшись к девочке 3-х лет, назвавшей её почему-то «Вава» - так все её звали всю её жизнь, а мы, дети - ласково «ВавочкоЙ». Только Бабушка звала её Натальей, - её имя.
Итак, кругом ласка. Суровый приём в институт, куда она стремилась из Кронштадта, говоря: «Никаких детей- всё офицеры морские да матросы, а там сколько будет подруг!» - ошеломил её. Оторопев сначала от суровости обстановки, Наташа взяла себя в руки, по доброте уговаривая и подруг смириться. И увлеклась учёбоЙ. Здесь впервые проявилась в ней английская кровь, внушая ей терпение и сдержанность. «А Папа какие бури переносил!» - говорила она себе и подругам. И была права. Учёба втянула её в дисциплину, она стала на второй год первой ученицей и поэтому имела право на праздники(в ту пору многочисленные) ехать домой!. Куда? В Кронштадт? - туда целый день и обратно так же. Нет - её брала к себе живущая на Миллионной улице в Петербурге тётя Лиля - сестра её Папы. Вот где был для неё отдых, но тоже не без строгости - английский режим, смягчённый
добротой и музыкой: Ольга Фёдоровна Грязнова,ceстpa матери, была
известная в ту пору пианистка. Она почуяла в Наташе музыкальную одарённость, но в другом плане: у Наташи проявился вокальный талант (конечно, позднее), и всё же тётушки добились для Наташи, чтобы на это обратили внимание в институте. Учитель пения включил Наташу сначала в хор, а затем стал заниматься и отдельно, сказав навестившей её матери, что у девочки от природы оформлен голос: «Ставить его не надо». И он был прав. Бабушкина музыкальность (она прелестно играла на рояле) перешла к Наташе, её-то саму дома не учили!("Мол, в семье есть уже музыкантша").
Как же чётко выделялся мамин голос в церковном хоре, когда я в детстве с восторгом различала его в Вышне-Волоцкой церкви! Увы! Дома, после смерти Папы, она отказалась от пения романсов, потому что пела их под аккомпанемент Папы. И только позволяла себе петь на даче, в дивном парке, где гуляла с нами. Я прекращала игру и слушала ... слушала ...
Итак, два источника воспитания в растущей девочке, по-видимому,
определили в ней сдержанность - Смольный и тётя Лиля, ставшая для взрослой девушки примером и почти идеалом женского поведения. В её честь она даже меня хотела назвать Елизаветой, чему воспротивилась другая бабушка (мать отца), потребовав, чтобы меня назвали как и её, Екатериной. Уж кого-кого, а её ослушаться папа не смел!.
[522x699]
Но тётя Лиля осталась для Мамы тем, кому она хотела уподобиться. И наверно, достигла этого. Так английская кровь в ней победила русскую.
А глубокую религиозность заложила в ней жизнь в семье в Кронштадте, где родители сблизились настоящей дружбой с Батюшкой отцом Иоанном Кронштадским, охотно бывавшим в их доме. Более того, мама прониклась к Батюшке особенным почитанием и уважением ещё и потому, что во время эпидемии скарлатины, проникшей в стены Смольного, Батюшка спас ей жизнь. Было это так.
Начальство сообщило Бабушке о том, что Наташа при смерти. Три больных девочки были изолированы уже в смертную палату. К счастью, отец находился дома. Он бросился к отцу Иоанну с ужасной вестью об участи его крестницы. Батюшка тут же
потребовал, чтобы отец свёз его в Смольный. Долго-долго молился он над кроватью погибающей - Наташа, единственная из трёх, выздоровела ...

Прошло немного лет. Отец Наташи заболел и скончался, не пережив глубокого сердечного приступа. Похоронен он был под стенами, увы, взорванного теперь собора. Могила была снесена, о чём узнал мой дядя, тоже капитан уже советских лет, Эмме Виктор Евгеньевич, служивший в Кронштадте; он не говорил об этом маме, но отговаривался разными причинами от помощи устроить Маме в 20-х годах поездку в её родной город...
[498x699]
Бабушка вторично вышла замуж за Нила Сергеевича Путятина. Мама не признала его отцом и всегда называла его просто «Нил», на «ты». У новой четы появились дети - сын, погибший от сердечной недостаточности в возрасте восьми лет, и две дочери. Брак не был счастливым. Более того, в советское время имя Путятиных принесло несчастье в семью, хотя Бабушка изолировалась в начале 20-х годов от мужа, неустанно посещавшего её. Сколько помню себя, он приезжал из Петербург(там, где он служил) в нашу семью в Вышний-Волочек, где Бабушка уже начальствовала над гимназиеЙ.
Мы, дети, полюбили Дедушку, которого так и называли, не вникая в ситуацию. Он жил в Питере со старшей дочерью, учившейся в Институте, не Смольном. Младшая дочь жила в Бабушкиной семье. Особого контакта с нами, да и с Мамой, не было.
Мама, по моим впечатлениям, душевно отдалилась от Бабушки.
Изолировалась в отдельную квартиру, где устроила уютный дом, обставленный всей своей, ещё при Папе существовавшей в Твери (где он служил) мебелью, конечно, с нашей неразлучной спутницей няней Вавочкой.

Вавочка вошла в мою душу со всей её ласковой, очень тонкой и деликатной сущностью. Эта любовь, с лаской и с уважением к её неустанному труду и заботой о нас детях, с непреклонным выполнением строго требовательных заданий Мамы, заполняла мою душу до последних грустных и тяжёлых дней её жизни. Вава перешла в мамин дом после смерти Папы. На неё свалилась вся домашняя работа, кроме, однако, стряпни обеда - мы ходили (к нашему детскому удовольствию) обедать через улицу - к Бабушке.
Когда старшие дети пошли в школы, моя жизнь освещалась дружбой с Вавочкой, которая с годами крепла. Мы даже спали с ней в самой маленькой, самой уютной, солнечной комнате, стены которой были увешаны иконами и изображением живописного монастыря, по дорожкам которого я мысленно бродила с куклой или ехала по тут же пририсованной речке на лодке с монахом с удочкой. Как уютно и светло, светло! А в соседней кухне Вавочка стирает, но по моему зову приходит, вытирая на ходу руки, мне рассказать про монастырь. Счастье!
Возвращаюсь мыслями к Маме. Отношение её к Ваве вбило клин в мою душевную связь с Мамой. Так и вижу перед собой две фигуры (уже в Ленинграде ) - Мама за столом, перед ней особая тетрадь, исписанная аккуратным почерком - записи расходов на покупки продуктов. Перед ней согбенная фигура 80-летней Вавочки, с трудом вспоминающей, сколько стоит картошка, соль и пр. Строгий мамин взгляд: «Ну, сколько я тебе дала, сколько осталось ?». А Вавочкина койка, стоящая в холодном, ПРОХОДНОМ (!) коридоре, а примус, который надо прочищать иголкой особой ... вот вспыхнул, слава Богу! А как иначе? - шепчу себе теперь в защиту Мамы, которая экономила, давая нам возможность: Лёше - закончить технический вуз (порой зарабатывал чертёжником на заводе), Шуре - институт истории искусств (ИИИ-один остряк говорил:Институт Испуганной Интеллигенции), мне - Курсы языков вечером (утром давала детям уроки французского, затем немецкого языка, немного зарабатывала). Но основной кормилец - Мама!
И опять возникает в душе вопрос: ну почему Маме по дороге с уроков не купить было в магазине что-нибудь, хоть кусок хлеба? И тут же укор себе - а я почему этого не делала? Всё ... замолкаю ...