Окончено чтение романов Ричарда Хьюза "Лисица на чердаке" и "Деревянная пастушка".
Задуманная тетралогия "Удел человеческий" осуществлена Хьюзом только наполовину: он успел выпустить лишь два романа - "Лисица на чердаке" (1961) и "Деревянная пастушка" (1973). Цель масштабного замысла - художественно-философское исследование фашизма, воплотившего, по замыслу Хьюза, самые темные стороны человеческой природы. Писателю удалось воссоздать этап становления фашизма (1923-1934 гг.). На фоне панорамных событий воспроизводятся судьбы английской аристократической семьи Пенри-Гербертов и членов немецкой семьи фон Кессенов. Действие переносится из Англии в Германию, Америку, Марокко.Талантливый, размышляющий над кардинальными проблемами современности художник создает широкое социальное полотно. Его романы — это история мрачного, не подлежащего забвению времени, когда в реваншистской Германии зрел фашизм, история десятилетнего пути Гитлера к власти, начало которого, мюнхенский путч, изображено в "Лисице на чердаке", а завершение, "ночь длинных ножей",— в "Деревянной пастушке".
Хотел бы привести интересный отрывок из книги "Лисица на чердаке", поясняющий появление национал-социалистических идей в Германии:
В Англии окончание (первой мировой) войны пришло, как пробуждение от дурного сна, в
побежденной Германии - как сигнал к погружению в еще более темные глубины
кошмара.Символы отмирали вместе с тем, что их породило, но насильственное
состояние кошмара осталось. Бывшие солдаты, отрешенные от разрушенного
Gemeinschaft [сообщества (нем.)] армейской жизни, ступили в пустоту.
Старый порядок рухнул: даже деньги стремительно выбывали из круга общения
людей, и люди становились беспомощно некоммуникабельными, словно
образовавшийся вокруг них вакуум сделал их безголосыми; миллионы людей
по-прежнему жили друг над другом в созданных ими многоэтажных городах, но
каждый жил теперь сам по себе, наподобие одинокого хищного зверя.
К 1923 году цены выросли в биллион раз по сравнению с предвоенными и
продолжали взлетать вверх. Наступили дни, о коих сказано у пророка Аггея:
"Зарабатывающий плату, зарабатывает для дырявого кошелька". В понедельник
рабочему уже не хватало его недельной получки, чтобы оплатить проезд на
трамвае до работы. Самая мелкая иностранная монета бережно сохранялась,
потому что за иностранную валюту можно было купить что угодно, немецкие же
марки каждый торопился сбыть с рук. Их вкладывали решительно во все, даже
в пиво, так как через час за пустую бутылку давали больше, чем вы уплатили
за полную.
Быть рантье или служащим стало хуже, чем быть пролетарием. Заработная
плата, случалось, еще кое-где росла (пусть всегда слишком незначительно и
слишком поздно), но всякого рода проценты, пенсии и тому подобное - даже
жалованье - оставались неизменными. Крупные чиновники в отставке подметали
улицы. Государственные служащие, еще державшиеся на посту, учились
соизмерять свою неподкупность со своими потребностями: всякому, кто
попытался бы слишком продолжительное время оставаться честным, грозила
голодная смерть.
Когда твердая почва начинает подобным образом неожиданно ускользать
из-под ног, человек оказывается в состоянии свободного падения - и валится
в бездонную пропасть, в ад. Но в этот ад не все падали одновременно и
равноправно. Некоторые падали медленнее других: крестьяне могли еще
прибегать к спасительному товарообмену (ибо они несли на рынок не свой
кошелек, а свою битую птицу), многие же очень состоятельные люди находили
способы и вовсе не падать на дно. Некоторые, вроде Вальтера фон Кессена,
поднимались вверх по кругам ада среди стенаний страждущих, погружавшихся
все ниже и ниже. А те, кто имел возможность покупать что-то за свои марки
и продавать это за фунты стерлингов или доллары, даже процветали.
В этом аду не было торжества справедливости, и в нем следили за тем,
чтобы она не могла восторжествовать.
За всякий товар надо платить. Война была весьма дорогостоящим
"товаром", но военные налоги в Германии не могли покрыть произведенных
затрат. Поэтому не было, по существу, ничего таинственного в том, что все
самомалейшие ценности, едва они создавались, таяли как дым: это был своего
рода естественный, хотя и запоздалый, подоходный налог на капитал, только
он взимался теперь не на государственной основе и по соразмерности, а
слепо и по воле всевышнего. Однако для пострадавших этот логический ход
вещей был непостижим. Они не понимали, почему им приходится страдать, а
страдания, причина которых непонятна, переплавляются в ненависть.
Ненависть же не может оставаться беспредметной: такая ненависть творит
своих собственных "Они", свой собственный объект ненависти. В аду, где не
существует демонов, которые бы этим адом правили, обреченные на муки сами
придумывают себе мучителей, не желая признать, что их демоны - это они
сами, и очень скоро привыкают видеть терзающих их "демонов" везде и
повсюду: в евреях, в коммунистах, в католиках, в колдунах, даже в
собственном выборном правительстве, объявленном "Ноябрьскими
преступниками". Все это порождало ненависть, исчисляемую уже в миллионах
лошадиных сил; ненависть накапливалась столь стремительно, что реальных
обстоятельств было недостаточно, чтобы ее насытить, и она неизбежно
творила себе своего собственного Врага из ничего.
А следом за ненавистью с такой же неотвратимостью рождалась
противостоящая ей любовь. Все эти эго, безжалостно вырванные из привычного
полумрака души, теперь, перед лицом таинственного, призрачного
всеобъемлющего "Они", отчаянно искали себе новую опору, новые, осязаемые
границы, и в процессе этом столь же неизбежно и столь же мощно источали
любовь, исчисляемую в миллионах лошадиных сил и так же не находившую себе
приложения в реальной действительности и потому создававшую своих ложных
кумиров, своих вымышленных Мы, свой миф Почвы и Расы, своих Героев, свой
калейдоскоп братских сообществ, захлестывавших своих членов стальной
петлей.
Свой "Фрейкор". Свой "Кампфбунд", со всеми его разветвлениями. Свое
национал-социалистское движение.
[показать]