За прошедший год произошло несколько важных событий связанных с Валдисом.
Во первых- в Даугавпилсе прошёл вечер памяти, на котором собрались члены семьи и друзья из поэтической среды.
Во вторых - была найдена ещё одна тетрадь с черновиками, правда большая часть текстов написана почти не расшифровываемым почерком и требует время для обработки.
Третья и самая главная новость - благодаря Boris Kutenkov выходит замечательная антология "Уйти. Остаться. Жить", во втором томе которой напечатана подборка стихов Валдиса с отличной обзорной статьёй от Константина Комарова.

Другие продолжают говорить

Пост в вконтакте с фотоальбомом.

Под катом - полный текст статьи Константина Комарова. Вырезанный пдф можно взять тут.

ЦАРСТВО БЕЛИЗНЫ

Марина Цветаева в своё время говорила о стихах, написанных "при свете совести". Стихи Валдиса Крумгольда написаны при свете смерти. Именно при свете, а не "при мраке", как, наверное, можно было бы предположить. Приговорённый страшным диагнозом (рак крови) умереть ещё в подростковом возрасте, он дожил до 27-ми лет (жутковатое и символическое число, если вспомнить о "клубе 27-ми", например) и последние три года
своей недолгой (и при этом парадоксально долгой) жизни писал стихи. С 1982-го по 1985-й.
Логично было бы ждать от лирики, созданной в подобном биографическом контексте, мотивов тоски, беспросветности, безвыходной депрессии. Меж тем стихи удивительно жизнеутверждающи и именно что — просветлённы. При знакомстве с ними у меня возникла неочевидная параллель с творчеством харьковского поэта Александра Литвинова (более известного как музыкант Веня Д’ркин), который тоже знал о своём приговоре и тоже до самого конца сочинял на первый (и только на первый) взгляд весёлые стихи и песни, в которых, однако, всегда сквозила нота щемящей (и здесь это слово далеко перерастает критический штамп) грусти — грусти расставания.
Обострённое ощущение смертности — стержневая эмоция стихов Крумгольда. Но выражена она не на смысловом уровне, а скорее просодически, внутристиховой музыкой. Многие стихи явно апеллируют к традиции хокку — к чистым отфильтрованным мессэджам, к поэтической мудрости. Вот поэт, отрицая экзистенциалистское "другие — это ад", утверждает, что "другой" — это мощнейшее средство остранённого самопознания: "Я смотрю на тебя / Когда мне надо / Посмотреть на себя со стороны". А вот он провозглашает естественность и соприродность главного человеческого чувства: "Я люблю тебя так, / Как сосна растёт — / Тихо, неудержимо". А вот, как бы замыкая временной круг, отправляется с сыном (будущее) искать своё детство (прошлое) — лирический герой этого кажущегося на редкость простым стихотворения оказывается двусторонним зеркалом времени:
Сын!
Дай мне руку.
Пойдём искать радугу —
Мне её не найти
Без твоей помощи.
Ведь для меня небо —
Щит,
От космоса
Нас защищающий.
А для тебя —
Голубой лист,
На котором
Твоё воображение
Сказки рисует...
Пойдём искать радугу,
А не спектр,
Пойдём искать радость,
Которую ты сможешь спеть,
А я не смогу повторить...
Пойдём искать
Моё детство
У подножия твоей зари.

Смерти как таковой здесь вроде бы и нет. Как точно отметил сын поэта, в стихах Крумгольд ни разу не упоминает об этом трагическом моменте столкновения с собственной смертностью, хотя вся его поэзия вышла именно из этого переживания. Но тонкоуловимая (не)готовность исчезнуть из мира слышится чуть ли не в каждой строке. И это состояние при-смертия вызывает обострённое, остранённое, незамутнённое мировосприятие, свойственное ребёнку: "А интересно, из чего / Получается клюква?" Такой взгляд способен увидеть в снежинке "новое мироздание". Сама боль, когда "душа, / равняясь со Вселенной, / висит / На кончике пера", становится для лирического субъекта стихов Крумгольда — обезболивающим, залогом единства с миром и импульсом к творчеству. "Стихи слагаются о боли, / и больше нет на свете тем", писал один из героев этой книги Борис Габрилович. В случае Крумгольда — стихи слагаются "от боли", но не о боли, а о её преодолении. И хотя сама "боль" упоминается неоднократно — она самим своим упоминанием изживается, что позволяет говорить о стихах Крумгольда как о стихах-заклинаниях: "В белом до боли яблоня", "Мне больно смотреть / Как чёрно-белое совершенство / Мельтешит над пресной водой". В этой парадоксальной поэтике сама смерть становится средством и способом сохранения жизни в самой её сердцевине — любви: "Я хочу, я должен / Раньше тебя / Уйти в вечность / Чтобы наше вечное / Осталось мне навечно". Вооружённый этой просветлённой мудростью лирический субъект Крумгольда предстает как некий анти-Икар, который не падает, но возвращается на землю "по лесенке стиха". "Лесенка" здесь — явный привет Маяковскому, под строчками которого —
"мельчайшая пылинка живого / ценнее всего, что я сделаю и сделал!" (как и под многими другими) Валдис Крумгольд, думается, подписался бы. О Маяковском (его Крумгольд в анкете назвал любимым поэтом наряду с Пастернаком), кстати, напоминает и тема памятника, реализованная в гиперболически-патетическом ключе: "Боюсь, что не хватит мрамора / На мой памятник... / Геологи, засучите рукава!".
Трудно не заметить, что основной цвет стихов Крумгольда — белый. Его стихи — это настоящее "царство белизны". Для него это цвет скорее простора, а не пустоты, возможности заполнения, а не исчезновения, парадоксальной воспроизводимой уникальности: "Контуры белого берега / Отчерчивают фонари, / Белое повторяет бережно, / То, что нельзя повторить". Белизна как цвет изначальности "утепляет" мир, взыскующий заселения — людьми, словами, взглядами, улыбками и слезами: "Так бело на белом свете, / Что кажется тёплым снег".
Так стартовый биографический лейтмотив ухода ("Переболею белым-белым / И уйду успокоенный в ночь") — осторожно, бережно, естественно и ненавязчиво замещается Крумгольдом лейтмотивом возвращения (тут мне чисто интуитивно хочется провести параллель с одноимённым рассказом Андрея Платонова), ибо ничто единожды обозначившее себя на белом свете не исчезает.
И возвращение это трактуется как самоотождествление, обретение чаемого равенства с самим собой:

На возвращение нанизаны пейзажи
<...>
И мой восторг так чист
и прост:
Я возвращаюсь, я к себе всё
ближе.
В другом стихотворении Крумгольд высказывается о причудливой диалектике жизни и смерти ещё более прямо и недвусмысленно:
Да я умру
Но эту неизбежность
Я не поставлю
С жизнью в ряд
Пока я жив
Я бессмертен
А после пусть
Другие говорят.
Примечательно, что фамилия поэта в переводе с немецкого означает "кустарник, скрученный ветром". Впав в свойственный многим пишущим о поэзии грех экстраполяции всего на всё, можно сказать, что именно таков Крумгольд-поэт — скрученный страданием (в котором, по известному изречению Достоевского, "есть идея"), при всей своей устремлённости к небу он крепко держится за землю, за "белый свет", попутно дружелюбно изучая "скручивающие" его "ветра". Этот образ подтверждает тезис о том, что Крумгольд пришёл к поэзии из-за страха потери контроля над собой — тезис неоднозначный, но заслуживающий внимания.
Конечно, никакой идиллии здесь нет: в жизни Крумгольд был "самоедом", много пил, угрюмствовал. Но кажется, к нему в полной мере подходят известные строчки Блока: "Простим угрюмство — разве это / сокрытый двигатель его? / Он весь — дитя добра и света, / Он весь — свободы торжество!" Добро, свет, торжество свободы, понятой как освобождение, как раз и видятся мне "сокрытым двигателем" поэзии Крумгольда. Именно добро и свет "оцельняют" в зримое единство мерцательно амбивалентный образ лирического героя Крумгольда.
Сын поэта Раймонд Крумгольд в удивительном по сочетанию сдержанно-отстранённого тона (объективирующее обращение к отцу на "вы") и ощутимо кипящего под ним нерва раскалённого волнения, сосредоточенной мысли и подспудных эмоциональных всплесков тексте "Тень отца" пишет: "Вы были никому не известны... Но для меня было очевидно, что вы просто не успели. Вы умерли перед самым взлётом, уже показав свой потенциал". Действительно, можно только гадать, в какую сторону двинулось бы творчество поэта, отпусти ему судьба побольше времени. Но очевидно, что даже в рамках трёх лет творческой активности эволюция Крумгольда была на удивление стремительной (от наивных и пафосных стихов к оформлению собственной поэтической философии) и не было никаких предпосылок к тому, чтобы эти обороты снизились в дальнейшем. Но — если бы да кабы...
Валдис Крумгольд максимально далёк в своих стихах от какого-либо поучительства и дидактизма. Но сами его стихи учат жить, любить, умирать и прощать — "прощать так, / Как прощают ветер, / Испортивший причёску". Хочется верить, что его поэзия
встретит вдумчивого читателя-собеседника.

© Константин Комаров