когда я очнулся, за окном светало… на соседней кровати лежал Пушкин и, перегнувшись через край, блевал в нашедшийся цилиндр… Его камер-юнкер был совершенно без мундира и, беспомощно повесив голову, находился в крайне подавленном состоянии. Пушкин со слезами на глазах жалел его, называя своим «арапченком», затем без всякого перехода вдруг бодрился и, посмотрев на меня кричал своему камер-юнкеру: «ничего, брат, крепись! смотри, вон у Толстого плевака тоже написал завещание!», и ржал как конь. А потом хлестал из недопитой бутылки шампанское и, обернувшись ко мне, орал: «Ну, что, граф, продлим?!» и снова ржал…