Обретаясь здесь некоторое время, понял вдруг, что заведение сие бестолково устроено, ибо в бане должен быть банщик, чтобы следить за порядком. Посему, почел я за лучшее взять на себя исполнение сей должности и немедленно стал, обходя кабинку за кабинкой, стучать в затворенные двери, предупреждая народ, чтобы не ровен час не случилось вдруг какой беды, и в таком чаду, чего доброго, кто не угорел. А также, чтобы мужики с особым старанием терли бабам не только у задницы, но и подмышками и за ушами. На увещевания мои все реагировали по-разному. На стук никто не отворял, но многие, не разобрав, что к чему, в ответ бранились, другие же, видно, также ничего не разобрав, просили «продлить». Так шествовал я по коридору от двери к двери, пока из одной не вышла вдруг особа женского полу, с цигаркой в зубах, дородная яко Деметра, и, выпустив дым мне прямо в глаза, вопросила: «Да ты кто таков будешь?» Я же, не оробев, помня о возложенной на себя обязанности, и держа пушкинский цилиндр у чресел своих, с готовностью ответствовал: «Я банщик. Я слежу за порядком». Оная же Деметра, снова пустив мне дым в глаза, недоверчиво прищурилась, и заглянув аккурат под цилиндр, сказала: «А ну-ка подь сюды! Посмотрим, каков из тебя ябанщик!» После чего запихнула меня к себе в парилку и, взгромоздившись верхом, стала трясти, что есть мочи, должно быть, желая, чтобы я как следует пропотел. Трясла она шибко, так что скоро я не только пропотел, но и почувствовал себя так, словно вновь еду в конке, и сейчас войдет кондуктор и возьмет за проезд. Пушкинский цилиндр куда-то закатился… Пот лился с нас градом… вспотела аж борода… Деметра хрипела и скакала галопом… рядом кто-то ржал… кажется, Пушкин… должно быть, под конец я угорел, потому что ничего боле не помню…