Должен сознаться в ошибочности своего суждения по поводу назначения борделя. Бордель отнюдь не присутственное место с чиновниками, столоначальниками и экзекуторами, как было я подумал сперва. Как государственное заведение бордель боле всего походит на институт благородных девиц, которых обретается тут во множестве. Следит же за порядком, приставленная к ним мадам, принявшая нас весьма учтиво.
Пушкин, как оказалось, был здесь со всеми на короткой ноге, то есть совсем как дома. Только что он вошел, как тотчас скинул обувь, а через некоторое время, видимо, особо не церемонясь, сюртук и даже панталоны. Очень скоро он уже с визгом гонялся за институтками и, набегавшись, потный и красный, лакал из собственного цилиндра шампанское, наполняя его до краев. В сущности, как он еще молод! – подумал я.
Пожилая мадам, учтиво принявшая нас, желая, чтоб и мы чувствовали себя по-домашнему, стала уговаривать Абрам Петровича снять ливрею, а меня хотя бы выправить бороду из штанов, но мы оба уперлись. Абрам Петрович, видимо, от врожденной робости, я же от врожденного упрямства. Между тем Пушкин, встав на четвереньки, уже катал на себе верхом сразу по три институтки и ржал как конь, норовя встать на дыбы, отчего институтки с визгом сыпались на пол, а Пушкин наводил им под юбки лорнетку. Я никак не мог понять причины столь ребяческого его поведения. Когда же, стащив с одной институтки бюстгальтер, он стал пытаться схватить ее губами за соски, я с грустью подумал, что, видимо, в детстве его рано оторвали от груди!
Однако, надобно было вспомнить и о цели своего посещения. Да и Пушкин весьма кстати напомнил об этом, прокричав мне: «Что ты там копаешься, граф! Познакомь-ка их всех со своим Плевакой! Тряхни стариной!»
Итак, не медля ни минуты более, я оставил Абрам Петровича блюсти нравственность, а сам поспешил во второй этаж…