ИВАН АРЛАЧЕВ

Существует мнение, что театральные художники непременно являются хорошими живописцами. Мнение это столь же расхожее, сколь и ошибочное, поскольку это совершенно разные жанры изобразительного искусства. Причем если человек посвящает себя обоим этим занятиям, то неизбежно одно приворовывает у другого как время, так и творческую энергию.

В итоге хороший декоратор будет посредственным живописцем или наоборот – хороший живописец будет «так себе» декоратором. Но исключения все же бывают. Одно из них – Иван Арлачев, всю свою жизнь посвятивший краевому театру музыкальной комедии Кавказских Минеральных Вод (г.Ставрополь), где он служил главным художником с 1949 года.

Специфика любого театра и, прежде всего, музыкального такова, что декорация кисти, скажем Леонардо да Винчи, как бы ни была она гениальна, все равно останется фоном периферийному опереточному сюжету и такому же пению в союзе с невзыскательными танцами. Кроме того, театральная декорация долго не живет и в свой час вместе со спектаклем сходит с подмостков сцены в небытие.

Такой покер явно не устраивал художника, желающего быть на первом, втором и т.д. планах. Поэтому вполне закономерно он обратил свой взор на станковую живопись.

При этом, заметим, в глубине души он не предал искусства декорации, используя те навыки, без которых театральный спектакль не живет. Прежде всего - пространство. Художник чувствует его как мать чувствует свое еще не рожденное дитя; как сбежавший на волю каторжник. В нем – горизонт с четырех сторон, которого нет в узком и условном пространстве трехмерной театральной сцены.

И еще - трепет перед архитектурой, которую он понимает и любит как кристаллизующееся все тоже  пространство. Так чувствовать ее пульс и биоритмы может только архитектор, и поэтому вполне закономерно, что конек Ивана Арлачева – все-таки природа, как архитектура нерукотворная.

Однако она – не повод впадать в пафос, театральщину, позерство и самолюбование. Художник благоговеет перед ней на столько, что освоил азы высокой изобразительной культуры, берущей свое начало в реалистической светописи передвижников, которая в свою очередь заимствовала из инструментария голландской школы. Благородство сдержанное, легкость и ненатужность письма, ювелирность, безупречность и добротность рисунка – все это доминирует в полотнах И.Арлачева. Его горные и морские пейзажи барбизонски романтичны и возвышенны, что навсегда недостижимо вялым усилиям сегодняшних певцов распада сознания и морали, распада мироощущения и целостности.

Скажут, море и горы – прекрасный диктант и шпаргалка, но Арлачев сам - превосходный рассказчик, умеющий найти свою лирическую глубину и интригу даже в самых не притязательных уголках кавказских предгорий.

Есть простой способ проверить качество картины: поместить ее в старинную раму. Так вот, большинство картин Арлачева этот тест пройдут с успехом, словно те рамы созданы для них. И тогда явится еще одно свойство работ художника – их симфоничность.

Однако справедливости ради следует отметить и его театральную палитру, которая у художника не ходит в падчерицах. Он - тонкий знаток эпох, старины, стилей, национальных культур и даже «строительного» материала спектакля. И еще – света. Так что эскизы его театральных декораций еще ждут своей отдельной выставки.

Вне всяких сомнений, театру повезло, что в нем творил такой художник. Вот только повезло ли художнику? Будем надеяться: ведь его творчество - это щедрый благодатный юг и праздник, который никогда не кончается. А если нет его в душе, откуда взяться ему на полотне?

И еще – занявшись живописью, И.Арлачев бросил вызов пресловутому творческому небытию. И надо сказать, не безуспешно.

Николай Шумейко