-12-

На столе в комнате охраны горела лампа. Тихо бормотал радиоприемник. Раз в два часа Пит или Виви делал обход. С фонариком и рацией они обходили этаж за этажом. Здание, выглядевшее днем безобидно, ночью превращалось в склад кошмаров. Излишне богатое воображение могло мерзко шутить. Я всегда отличался этим, ещё в бытность школы. Помню долгие занятия со штатным психологом. Её звали Карен. Она пыталась научить меня сдерживать фантазии, разбивая любые иллюзии о принцип «здесь и сейчас». Сначала пойми, где ты, говорила она. Чтобы понять это, нужно научиться видеть реальность. А реальность – это субъективная иллюзия. Вот и думай тут.
Наши встречи с Ю проходили всегда по вечерам. Растеряв в ходе офисных битв жизненную силу, она медленно входила в мою комнату, падала в кресло и почти отключалась. Я прикладывал к её лицу черное пятно на ладони и ждал. Спустя несколько минут, пятно начинало привычно пульсировать. Мох начинал впитывать в себя невидимые потоки вины, страдания, грусти и тоски. Наверняка у них был разный вкус, разный аромат. Что в этом мог понимать я? Всего лишь догадывался. По всей видимости, черное пятно на моей правой ладони знало в этом толк.  Отдав часть скопившегося в ней зла, Ю засыпала, а я шел гулять. Не было ни усталости, ни желания отдыха. Скорее наоборот, ощущение подъема.
Пока я шел по ярко освещенным улицам, в голове вертелся сон. Про синий дом. Он приснился мне уже в комнате 7340. Всего раз, однако, время от времени я вспоминал подробности, пытаясь найти подсознательные мотивы толкнувшие разум на создание подобной фабулы. Всё в нем было голубым или синим. Воздух, деревья, пар из моего рта. Там было очень холодно.  
Полная тишина. Такая, которая понравилась бы Ю. Ночь. Точнее предрассветное время, когда до первых лучей солнца остается пара часов. Нет ещё этого возбужденного подрагивания тьмы на востоке и в темноте видны лишь силуэты предметов. Я во дворе дома. Холодно, и одет я легко. В доме ни звука. Окна темны, а стекла растворились во мраке, так, словно их и вовсе нет. Бросаю камешек в окно и слышу тихий звон стекла. Но на эту выходку не вздрагивает и листок. Дом окружен деревьями. Темно-синими лохматыми конусами они выстроились по периметру. Двор тесный. Хватает только, чтобы разместить поленицу дров, да поставить машину. Поднимаюсь по скрипучим ступеням крыльца, отворяю незапертую дверь. Сквозь сумрак видны пустые коридоры и лестница на второй этаж. И вот первый звук раздается оттуда. Это тихий стон. В реальности я не сделал бы и шага, но во сне иду на звук.
На втором этаже та же планировка комнат – длинный коридор, из которого идут многочисленные двери и где-то, за одной из них повторяется тихий стон. В нем страдание, тоска и одновременно угроза. Чем ближе дверь, тем медленнее делаю шаги. Половицы скрипят под ногами. Я опускаю взгляд и чуть-чуть позади себя вижу голые ноги с синей кожей, ступающие за мной след в след.
Дальше что-то неразборчивое. Быстрая смена кадров: перекошенное в страшной гримасе синее лицо. Глаза, налитые мраком. Потом просыпаюсь.
Такое я видел в одном японском фильме. Буквально фрагмент, однако, он впечатался в память четким клеймом. Это мой страх. Это больше чем просто мой страх: архетип страха, воспринятый моим сознанием как удобный штамп выражения эмоции. Синяя кожа, черные глаза, пустота и холод. Видимо смерть.
Я ходил по городу часами. Вокруг кипели движением улицы. Полные пышущего неонового огня и людского гомона городские улицы. Ветер срывал с деревьев желтые листья и уносил их, царапая сухими тельцами бесчувственный асфальт. Блестя тонированными стеклами неслись дорогие лимузины. Фестиваль красок, звуков, красоты и уродства. Праздник жизни и её смерть. Всё в одном. Одно во всем.
Похоже, что в жизни у каждого возникает момент удачи. Кто-то очень наблюдательный замечает его и использует, а кто-то проходит мимо. Каждый способен найти в жизни дело по своему характеру. Я называю это «идеальное занятие» и подразумеваю, что в данном случае человека не интересуют деньги, а только то, что ему необходимо делать. Во всяком случае, я нашел себе такое. Лечить Ю оказалось гораздо приятнее, чем я ожидал.
В один из вечеров, прогуливаясь по этажам здания, я заглянул в комнату охраны. Комната с мониторами.
В распоряжении двух парней в синей форме находилось девять пятнадцатидюймовых мониторов, изображение на каждом из которых делилось еще на девять маленьких экранчиков. Здесь кое-как помещался стол, кресло и шкаф для одежды. Стены глухие, без окон. Воздух сырой из-за близости санузла. Я сразу почувствовал, что здесь живет черный мох. По всей видимости, ему было чем поживиться. По ночам охранники испускали килограммы страха.
Одного звали Пит, второго - Виви. Их смена длилась девять часов, во время которой запрещалось покидать комнату. В двенадцать часов из ресторана этажом выше приносили заваренную китайскую лапшу и стаканчик кофе из автомата. Они отдавали деньги и, продолжая наблюдать за экранами, обедали. В пять приходили сменщики. Они чередовали ночные и дневные смены. Ночью оставаясь вдвоем в уснувшем огромном здании, они подолгу болтали со мной. О своих семьях, о прошлом и возможном будущем. В это же самое время здание жило своей жизнью. Все вещи в нем становились свободными.
Большинство ночей я проводил в обществе Виви. Худой, нескладный, с лысеющей головой и глубокими морщинами возле глаз. Такие морщины появляются у улыбчивых людей, но на него это не походило. Набор выражений его лица был довольно ограничен и включал в себя вариации от легкой растерянности до тонкой скорби. Хотя нельзя сказать, что он не умел улыбаться. Пит был его полной противоположностью. Коренастый блондин, в прошлом шахтер. Лицо изувечено шрамами, нос безвозвратно сломан и расплющен. Воображения ноль, зато масса здорового мужского юмора. Частенько пустынные коридоры содрогались от его богатырского хохота.
Виви было около пятидесяти. Седина серебрила виски и жидкие волосы приходилось зачесывать набок, чтобы скрыть все расширяющуюся залысину на макушке. Он любил телешоу и смотрел их по старенькому автомобильному телевизору до тех пор, пока ему это строго настрого не запретил менеджер. Долгими бессонными ночами мы вели разные беседы без какой бы то цели. Поглаживания – как у Эрика Берна.
Горела старая лампа на столе, и тихо бормотал радиоприемник. Виви разгадывал кроссворд.
- Наблюдать днем и ночью совсем разное дело. – сказал я, глядя на экраны.
- Да это  точно. – согласился он. Сдвинул очки на нос и отложил журнал в сторону. – А ты понимаешь, в чем разница?
Я усмехнулся.
- Очевидно. Днем слежка за людьми, а ночью за вещами.
Он обрадовано закивал.
- Именно! Но здесь кроется ещё что-то более трудноуловимое.
- Не знаю о чем это ты.
- Понимаешь, есть разница между наблюдением за людьми и принадлежащими им вещами, и наблюдением за вещами не принадлежащими никому.
- Мне кажется ты не прав. В настоящий момент эти вещи принадлежат своим хозяевам так же, как и несколько часов назад.
- Тут ты глубоко ошибаешься. Вещь не помнит своего хозяина. Точнее принадлежит ему только здесь и сейчас, а уже в следующую секунду может принадлежать кому-нибудь ещё.
 Поразмышляв над его словами я сказал, слегка передразнивая его интонации:
- Здесь кроется какое-то предательство.
Виви засмеялся.
- Нет, как раз в этом нет никакого предательства. Наоборот, в этом полное согласие вещи с жизнью. Если подумать, то вещи вокруг нас гораздо более живые, чем мы: они здесь и не морочат себе мозги разными иллюзиями.
Это странное созвучие с мыслями доктора Рене удивило меня. Сговорились они что ли? Откуда такое тонкое чувствование бытия вещи? Откуда анализ, взятый явно из практики, а не из статьи еженедельного желтого издания.
- Какими это иллюзиями!? – спросил я.
- Да всякими разными. Ты вот, например, сейчас о чем думал?
Честно говоря, сразу вспомнить не удалось. Только слегка поднатужившись, я смог поймать нить размышлений и с удивлением понял, что вспоминаю знойный день двадцатилетней давности. Жара стояла неимоверная. Мы с матерью едем отдыхать на побережье. Пересекая пустошь, прокололи колесо и вынуждены заехать в шиномонтажку, расположенную возле заправочной станции. Ничего примечательного: пустыня вокруг, горячий ветер, несущий по земле выцветший на солнце мусор и пыль. Старик механик в рваном заляпанном маслом комбинезоне, качели – со скрипом раскачивающиеся на ветру.
 Виви признал, что воспоминание довольно сочное.
- Вот и посуди теперь, кто свободнее: ты или те качели? Даже и думать нечего – конечно они. Да что тут сложного, и так же всё ясно: они давно уже принадлежат кому-то другому, а вот ты до сих пор принадлежишь им.
- Только потому, что помню их!? Нет, бред, полный бред.
- Вот смотри, - спокойно начал объяснять охранник, - Память – это якорь который привязывает нас к определенному месту и времени. У вещей есть память, но она настолько мала, что не может приковать их достаточно крепко, в отличие от нас, имеющих слишком хороший механизм воспроизведения прошлого. Всё, что находится в нашей голове, становится нашим хозяином и, так или иначе, управляет нами.
- Хочешь сказать, что те качели как-то могут изменить мою жизнь?
- Совершенно верно: могут и уже сделали это и сделают ещё не один раз.
Потрясенный этим откровением я замолчал. Переварить информацию, что ты принадлежишь своей памяти, было первое время нелегко. Хотя где-то внутри я давно об этом догадывался.
Когда я спросил Виви, нравится ли ему эта работа, он сказал:
- Это многослойный пирог слежки, где в самой глубине оказывается маленькая душа маленького человека. Эта работа не пугает меня, а скорее удивляет привычностью. Необходимость следить за людьми не вызывает ни отвращения, ни  страха: я наблюдаю, за мной наблюдают и сотни людей в этом здании знают, что и за ними наблюдают, подозревая, что это делают даже в туалетах. И если они подозревают, то я это знаю совершенно определенно и провожу каждодневную слежку за всеми интимными подробностями их жизни. Камеры установлены так, что при необходимости могут заглядывать внутрь кабинок.
Меня не пугает, с какой простотой я разрушаю границы интимного мира этих людей. Мира, который, возможно не являлся их лучшей частью и отражает лишь потребности тела и, наверное, оскорбляет их мысли. Я не думаю о том, что, совершая такого рода вмешательство, внедряюсь на запретную территорию.  И даже находясь на ней, я не измеряю их порок или благодетели, а лишь слежу за тем, чтобы их интимный мир не нарушал порядок местного устройства. Ведь все мы находимся в тонкой взаимосвязи и зависимости.
И конечно при этом не обходится без случаев, когда я узнаю чужие тайны. Я знаю о двух мужчинах – менеджерах из разных офисов – чьи отношения заключаются в коротких сношениях в тесной кабинке туалета. Я не знаю, что получают они в этом, но методично стираю записи, где они попадаются в нелицеприятном виде. И кроме них есть пары различного состава по полу, возрасту и должности, которых я отслеживаю и методично стираю со своих пленок.  Я словно больная память, уничтожаю те отрезки их жизни, которые противоположны общему направлению – зачищая до блеска то, что и так блестит.
Их  жизни похожи на засиженное мухами окно, где я пытаюсь стереть мелкие точки дерьма, полагая, что делаю несомненное добро. На самом деле, где-то в глубине души, я понимаю, что эти серые и коричневые точки и есть их жизнь на безэмоционально блеклом фоне стекла. То, что кажется правильным, скорее аморально и гадко, но находится под защитой правил и потому не вызывает отвращения. Моя функция маленького божка, со своим маленьким миром, иногда кажется мне лучшей среди всех других функций моей жизни.
Хотел честный ответ и получил. От удивления я присвистнул.
По ночам, я любил лежать в горячей ванне. То затыкая сливное отверстие, то открывая его, я смотрел как вода заливает моё тело или ощущал как легкое касание уходящей воды гладит кожу. Когда я спускал воду полностью, разгоряченное тело отдыхало в прохладе воздуха, а я расслаблялся и думал. Ноги мои были разведены и между ними как прицел торчал пенис. Я думал и миллиарды мыслей проносились в моей голове за секунду. Здесь были воспоминания прошедшего дня, лица людей, их одежда, тела, улыбки, глаза. Незаметно приходили и исчезали во тьме эротические фантазии и на все мои мысли член отзывался. Он то наполнялся кровью и, как странной формы шарик, начинал расти, будто надуваясь изнутри, то вдруг вздрагивал и начинал крениться вниз, сдуваясь. Я с улыбкой следил за этими превращениями и с удивлением осознавал насколько тесно каждая клетка моего тела связана с моими мыслями.