-8-

- Наверное, тебе нужно вернуться в тот дом.
Я протестующе замахал руками.
- Ты шутишь что ли?
- Да нет, просто думаю, так будет разумнее: там обитает что-то, с чем тебе обязательно нужно встретиться лицом к лицу. И ещё, я хочу, чтобы ты поговорил с этой женщиной без лица. Мы сильно напугали её.
- С какой это стати? – спросил я.
- Я думаю это необходимо. Хотя бы для того, чтобы она не пошла в полицию. Мне сейчас этого не нужно.
- Вот как!? Ну, и что мне делать? Я даже не знаю, где её искать.
- Брось. Ты справишься.
- Эта женщина «без лица», что ты думаешь о ней?
- Для неё всё только начинается.
- А тебе все рассказывают подобные тайны?
- Скажем так, есть люди определенного сорта. У большинства из них схожие проблемы.
- А что у неё с лицом?
- После твоего массажа!? – она засмеялась – Не переживай. То, что ты сделал по наитию, было лишь волей черного мха. Не знаю как, но он управлял тобой. После этого сеанса ей стало гораздо лучше. Язвы начали рассасываться. Сам увидишь.
- Лучше мне с ней не видеться.
- Ведь я правильно поняла, что ты её узнал?
Она посмотрела мне в глаза. С вызовом.
С каждым днем все усложнялось. До этого все было ясно: живу в отеле, хожу кормить черный мох, смотрю по вечерам шоу Брига Сфихленда и до глубокой ночи валяюсь в горячей ванне с книгами Эрленда Лу. И тут вдруг кто-то совершенно неожиданно, начинает меня подталкивать, требует ожить, подняться с тихого океанского дна, куда я опустился давно и по собственной воле. И всплывать совершенно не собирался. Я атомная подводная лодка ушедшая в долгое плавание. Команда на всплытие поступила неожиданно. Зачем, почему - не понятно.
Для подкормки мха я вспомнил маленькую историю про маму. Как бы там ни было, а мама это мой главный человек. Я знаю массу мужчин, бережно пронесших через всю жизнь тонкое и преданное чувство любви к матери. Их называют маменькины сынки. Я из таких. Наверное, даже горжусь этим.
История была короткая. Примерно в конце восьмидесятых мы жили на окраине Вудсворта - маленького провинциального замшелого городка на востоке Франции. Вспоминая тот дом, я всегда думаю, что другого такого в моей жизни никогда не будет, и что если умирать, то вот именно в таком доме. Не смотря на свои малые размеры, дом был очень уютным. У него была просторная веранда, где на балке была подвешена широкая лавка. По деревянной решетке, огораживающей веранду, вился дикий виноград, а лужайка даже ночью слегка светилась изумрудным светом, такая сочная трава на ней росла.
История приключилась из-за соседей Курвинкеров. Я особо с ними не знался. Мне вообще в то время было около семи лет. Как соседи они нам не доставляли больших хлопот. Так только, изредка, старший Курвинкер перепивал в местном кабаке пива и приходил домой заполночь, сильно навеселе. Тогда его жена Курвинкер брала увесистую скалку и охаживала его по толстым бокам. Пьяный супруг грязно ругался, но терпел и не давал волю кулакам.
В тот раз все получилось из-за младшего Курвинкера. Он был вдвое старше меня и к тому же вдвое больше. Не знаю, что пришло ему в голову, но вдруг он решил со мной подружиться. Может быть свою роль сыграл новенький красный велосипед, на котором я катался вблизи дома. Велик был что надо. Он блестел хромированными деталями, пах новенькой резиной, скрипел пружинами. В общем, выглядел довольно привлекательно для маленького поганца Курвинкера. И уж конечно вряд ли я был способен кому-либо доверить это транспортное средство. И уж тем более ему.
Получив отказ, младший Курвинкр пересмотрел свою внешнюю политику и объявил мне войну, вероломно двинув кулаком в нижнюю челюсть. Больше от обиды, чем от боли, я закричал и кинулся искать поддержки у матери. Та, вытерев руки о подол, бросила стирать и, вспоминая все обиды, имеющиеся от соседей, двинулась в сторону их двора.
Похоже, у неё было твердое намерение разобраться с ними раз и навсегда. Минут тридцать шла просто перепалка между двумя женщинами, небезосновательно считающими себя заботливыми матерями. Потом в дело пошли кулаки. Мать Курвинкера схватилась за волосы мою мать и так они стали кружиться на месте. Поле боя походило на птичьи бои. Потом кто-то из них подставил другому подножку и обе женщины повалились на землю.
Так могло бы продлиться ещё долго, не подоспей к драке заботливые мужья. Они растащили супруг и, не долго думая, начали ругаться сами. Первая заплакала моя мать.
Это так напугало меня, да и моего отца, что всё остановилось. Она не просто плакала, скорее, ревела навзрыд.
Вспоминая сейчас о той истории, я отношу её к одной из самых грустных в моей жизни. Ни до, ни после я не видел мать плачущей, но с тех пор, так сильно хотел видеть её счастливой, что старался соответствовать её идеалам во всем. Вымыть посуду, сходить в магазин, выбрать девушку. Это дошло до абсурда. Когда я понял, что просто боюсь разочаровать мать, то решил остановиться. Привычка оказалась невероятно пагубной. Долгое время, да и сейчас, в общем-то, я учился и учусь жить по своему усмотрению. Это для меня и есть свобода.
Возвращаться в дом на улице Ренуа совсем не хотелось. Было ощущение дежавю, неприятного дежавю. Ощущение пустоты, как в том сне, где я задыхался на космической станции.
В моей жизни, существовала определенная орбита, но никак не в космосе. Она была в центре шумного многоликого города, наполненного мелкими червячками человеческих тел. Около двух миллионов тел. Толстых, худых, потных и гладких как атлас, рыхлых и подтянутых – натренированных утренними пробежками по парковым аллеям. Много лиц, волос, глаз. Концлагерь, заполненный человеческими волосами, туфлями, женскими сумочками. Печи…
Моя космическая станция располагалась на семьдесят четвертом этаже изогнутого как бараний рог небоскреба.  Бизнес-центр города. Олимп денежных потоков. Мясорубка для сотен тысяч тел, мечтающих жить хорошо, и вместо этого живущих из рук вон плохо. Хотя бы по той причине, что жить им было просто некогда.
Стол возле окна. Вид – серые коробки многочисленных зданий, беспорядочно разбросанные по изъеденной ржаво-серой поверхности. Типичный городской пейзаж. Ещё одна железобетонная язва на теле планеты.
Офис Корпорации занимал три этажа. Я заместитель, напротив директор департамента. Та самая – с мужем, ребенком и великолепно устроенной жизнью. С великолепным телом, лицом, умом, домработницей дома, инструктором в тренажерном зале, бассейном по вторникам, автомобилем по утрам и вечерам. А напротив я. Тоже не промах, но без тылов. Сам по себе, хотя местечко получил за красивые глаза одного родственника. Сначала казалось, что повезло. Пока однажды парень из соседнего отдела не укатил прямо с работы в реанимацию. С кровотечением из задницы. Оказалось рак прямой кишки. Потом знакомая секретарша исчезла в лучах радиологического отделения с саркомой матки. Словно невидимая рука вырывала этих людей из бушующего потока серых одинаковых офисных будней и бросала на холодный берег инвалидности в съемной квартире на окраине города. Никакой связи. На первый взгляд. Работал. Заболел. Просто умер.
Но я связь наблюдал достаточно четкую. Убийца постоянно жил рядом с нами.  
 Энергия уходила, но не в пустоту. Она вливалась в огромные трубы-жилы Корпорации, растекаясь по её телу животворной жижей приростов, рентабельностей, прибылей, удорожанием ценных бумаг, повышением привлекательности в глазах потенциальных клиентов. Не мало видел я людей со счастливой улыбкой входивших в ворота нашего царства.
 Некоторым удавалось катапультироваться. Неохотно, с животным скрипом их спасательные капсулы всё же выстреливали в небо и уносились вдаль, превращаясь в маленькие желтые точки. Изредка они возвращались. С тонким румянцем проходили по коридорам, улыбались, здоровались.
- Ты как тут!?
- Да, вот…
- И что!?
- Да, знаешь, везде хватает. У нас лучше.
И я начинал в это верить. Все так живут, думал я, глядя из широкого окна на неподвижную кляксу города, растекшуюся у моих ног.

[703x400]