- Знаешь Ладонь, наверное, я слабый человек, но мне не хватает сил разозлиться на них. И мне их не жаль. Тут что-то намного сложнее…

На бульваре царило наивное весеннее оживление. Мы прятались от солнца за ажурным пологом широкого зонтика раскрытого над нашим столиком. Официант улыбался Лизе. Она делала вид, что не замечает.

- Ты о ком!?
- Я вспоминала про Жоли.
- Скоро её день рождения.
- Да в июне. Ты приедешь!?
Ехать на кладбище, говорить какие-то слова, потеть, проклиная свою страсть одеваться не по погоде тепло, и ждать окончания всего этого ритуала, чтобы потом спокойно сказать себе, что некоторые долги ты возвращаешь.
Но разве это долг и примет ли его маленькая развратница Жоли, дочь Лизы, погибшая четыре года назад во время беспорядков в арабских кварталах, в то время, когда я плавно кружился на орбите луны.
- Да, конечно. Я часто вспоминаю её.
Ещё бы не вспоминать это вечно обольстительное восемнадцатилетнее существо с пытливым взглядом вишневых глаз. Последний раз мы виделись перед моим стартом. Лиза организовала в честь меня маленький вечер в их доме. Дом в пригороде. Стоял на холме, откуда открывался вид на старый Париж.

- Кстати, тот дом на улице Ренуа, он ещё ваш?

 - Да. Поль хотел его сдать, но так и не успел. Стоит пустой. Я не была там, наверное, год…
Пауза. В её глазах пронеслась многозначительная дымка.
- Слишком много вещей, слишком много прошлого.
Я взял чашку кофе и сделал глоток. Прежде чем горячая горьковатая жидкость коснулась языка, я почувствовал живой аромат напитка, ринувшийся мне в ноздри. Попытавшись вспомнить её мужа, я натолкнулся на темную стену забвения. Лицо его таяло в мутных разводах.
- Где теперь Поль?
- Не знаю, мы потеряли друг друга из вида. Последний раз я слышала, что он уехал на побережье. Жоли оказалась единственным гвоздем, на котором держался наш брак.  

- Один?
- Да, насколько я знаю, он так никого и не нашел.
- Зачем тогда развод?
- Не было никакого развода… просто расстались… словно не на долго.
- Сколько уже?
- Года полтора. Хотя, можно сказать, что и больше – после смерти Жоли, он закрылся… как в раковину. Кстати, ты почему про дом спросил!?
- Да просто… он мне нравился… бывают такие места, где приятно… а в нем было приятно.
- Ага, - Лиза задумалась, а потом улыбнулась, - Помнишь, как мы камин топили?
- Да уж, дымищи было…
Мы вяло похихикали.
Для меня осень и весна это время больших дум. Сам я становлюсь медленным и раздражаюсь всякий раз, когда окружающие слишком часто теребят меня. На стыке лета и зимы, зимы и лета, ты словно заново переживаешь умирание. Жить так достаточно удобно, поскольку находишься в некоем подобии гармонии с природой и временем. Двигаешься в замкнутом цикле.
На этот счет у меня есть своя теория. Суть её в том, что людям надо отказаться от исчисления своего возраста в годах. Гораздо разумнее исчислять его в циклах времен года прожитых человеком. Смена сезона – серьезный этап, дающий иногда не меньше пищи для размышлений, чем смена периода развития индивида. Прожито 26 осеней, весен, зим, лет… О, лет! Забавно.
- Ты думаешь о том, что внутри этих людей?
Лиза сделала ударение на слове «думаешь». Я смотрел на ребенка, кормящего голубей возле фонтана. В тот момент, я представлял бутылку пива  и свиные ребрышки.
Проходящая мимо девушка остановилась и посмотрела на меня. Какая-то азиатка: японка или кореянка – в белом плаще, наглухо закрывающем её от шеи до колен, оставляя лишь треугольник накрахмаленной блузки вверху и такой же маленький кусочек черной юбки внизу. На ножках простые черные туфли с узким каблучком. На плече болталась миниатюрная черная сумка. Сплошная нищета цвета и голод фантазии. Черное и белое. Девушка смотрела на меня несколько секунд. Мысленно я назвал её девушкой-барсом.
- Алё, ты меня слышишь!? – окликнула меня Лиза.
Взгляд её стал слегка обиженным, как у женщины ощущающей своё увядание. На шее разноцветный платок. Черные волосы спрятаны под цветастой вязаной шапочкой. Платок прикрывает истертый воротник видавшего виды пальто. Под ним тонкий свитер и обтягивающие джинсы.
Я люблю наблюдать за тем, как одеваются люди. В одежде всё смешно. Голыми мы выглядим глупо. Пока я смотрел на Лизу, незнакомка исчезла.
Кожа на щеке вздрогнула от упавшей холодной дождевой капли. Мостовая покрылась черными запятыми, которые почти сразу испарились. Небо из ясно-синего превратилось в серую однотонную простыню, нависшую над городом. Мы покинули кафе и теперь шли по узкой улице, зажатой  в тисках средневековых особняков.
- Наверное, будет дождь. – сказал я.
Лиза копалась в сумочке, потом достала помаду и зеркальце. Когда она, слегка отвернувшись, подкрашивала губы, я с улыбкой ловил её взгляд в отражении зеркальца.
- Кстати, ты сейчас где-то работаешь?
- Фоторепортер в Париж Таймс. А ты?
- Все такой же астронавт, хоть и на пенсии – смотрю из иллюминатора и гадаю: что там происходит!?
- Это заметно. – она закурила. - Даже не представляешь, насколько!
Я сдвинул брови. Её глаза впились в меня, и выглядело это очень странно. Я поежился.
- Внешний вид!?
- Именно! Это у тебя в глазах.
- Что это!?
- Ты как будто находишься вне времени.
- Звучит слишком заумно?
- Это комплимент.
Лиза усмехнулась и достала из сумочки цифровой фотоаппарат.
- Обалденная штука: 25-кратный зуммер, фантастическое разрешение. Хочешь, я тебя щелкну? – в её глазах загорелся азартный огонек. Фотоаппарат смотрелся в её руках как инопланетное чудовище, абсолютно чужое моему настроению и окружающей обстановке. Чужое.
- Ты всё также любишь фотографировать? - спросил я.
- Ещё как! Когда смотришь на фотографии, понимаешь что мир – это целое. Нужно стремиться к целому.
- И как это делать!?
- В целом всё просто – это и есть путь, как бы высокомерно и вычурно это не звучало.
- Послушай, тебе не кажется, что это кич? – спросил я.
- Поэтому не хочу об этом говорить.
Лиза сделала несколько снимков из разных позиций.
- В хорошем снимке знаешь, что хорошо?
- Правильный выбор света и тени!?
- Я о другом. Об искусстве позировать.
- Есть такое искусство!?
- Важно позировать так, как будто ты совсем не позируешь. У знаменитых фотомоделей этот навык выработан до автоматизма.
- Боюсь, что не смогу порадовать тебя тем же.
- Да, ладно, из дилетантов иногда тоже что-нибудь получается.
- Что ты имела ввиду, когда задала тот вопрос?
- Какой!?
- Что значит думать о том, что у них внутри?
- А-а! Ну, ты сидел такой сосредоточенный и я подумала: он любит смотреть на людей и думать. А потом я подумала: думает ли он о том, что внутри люди напичканы кучей всякого неприятного.
- Интересно, что это такое неприятное внутри – воспоминания что ли?
- Нееет, ты меня не понял! Я имею ввиду буквальное внутреннее содержимое каждого человека: кишки, ливер, кровь, дерьмо.
- А чего ты вообще об этом заговорила!?
- Не знаю, подумалось…
- Может быть, пойдем на речной вокзал к пирсам?
     Текла вода в каналах. Проплывали речные трамвайчики и катера с влюбленными на борту. Шумел ветер в кронах тополей. Я разглядывал лица встречных и пытался угадать их судьбу, их прошлое, их характер.
На пирсе бродили люди в серых плащах. Словно листья, ползущие по асфальту, несомые слабым ветром. Над водой стелился туман.
- Промозгло. – Лиза нахохлилась и стала похожа на маленького хмурого воробья.
Спустившись к самой воде, дети бросали камни. Вдоль бульвара скамейки. Мы сели.
Лиза смотрела на чаек. Они крикливой стайкой то поднимались в воздух, то опускались на воду, а женщина, перегнувшись через парапет, бросала им крупные куски хлеба.
- Мне скоро придется уехать. – сказала Лиза.
- Далеко!?
- Да, командировка в одно место. Там идет война.
- Будешь снимать мертвых детей? Зачем тебе это?
- Заказ. Один чудик любит глазеть на войну.
- Ехал бы и воевал, если так её любит.
- Да. Но я и сама не против поездки. Мне кажется, что если людям показать войну, они перестанут ею заниматься.
- Ты говоришь так, как будто до тебя этого никто не делал.
- Да-да. Но капля за каплей мы потушим этот пожар.
- Хочешь вместо слов сделать дело.
- Да, я не люблю слов: они отвлекают от сути. То, что я делаю, некий крестовый поход. Он есть у каждого, кто ставит серьёзные цели.
- Что такое суть и цели!? – спросил я.
- Суть!? Суть – это что-то максимально лишенное иллюзий. А цель… - она задумалась – Цель это направление, в котором ты идешь, ища суть.
Мы молчали. Всё сказанное звучало неестественно. Это понимали мы оба. Лиза вздохнула:
- Но я не к тому всё это начала… я хочу, чтобы ты пожил в нашем доме, хотя бы пока меня не будет в городе.
- Если ты беспокоишься за меня, то совершенно напрасно – я остановился в гостинице, всё просто отлично.
- Нет-нет, в смысле я делаю это не столько для тебя, сколько для дома.
- !?
- Просто, таким домам нельзя долго быть пустыми… знаешь, может завестись всякая дрянь.
- Я так понимаю, ты имеешь ввиду крыс!
- Если тебе будет так угодно. Так как?
Я сделал вид, что думаю.
- Если ты просишь…
- Да-да, именно прошу!
- Ну, тогда я перееду хоть завтра. Улажу несколько дел и готово.
- Отлично. Не знаю почему, но из-за этого дома у меня душа была не на месте. Но теперь, думаю, всё будет в порядке…
 Можешь быть спокойна. Летишь когда?
- Через пару недель.
Лиза боялась летать на самолетах. Наверное, в этот момент она думала об этом.
- Можешь взять мой плейер. – сказал я.
Улыбка пробежала по её губам:
- Зачем это!?
- Чтобы не очень страшно было. Ты когда-нибудь читала инструкцию к плейерам.
Она отрицательно качнула головой.
- Там написано, что во избежание несчастных случаев нельзя слушать музыку во время вождения автомобиля, а также когда идешь по улице. Иначе говоря, плейер можно слушать только лежа в постели.
- И что!?
- Просто странно, как всё в жизни устроено… разве приятно слушать плейер в постели. По-моему совсем не приятно. Гораздо интереснее делать это сидя за рулем, или возле окна электрички, или иллюминатора. Самолет будет взлетать, а ты будешь смотреть на взлетную полосу, и думать обо мне. Я специально закачаю тебе мою любимую музыку. 
К слову сказать, у меня и плейера-то не было, но именно в этот момент ужасно захотелось, чтобы он был, и чтобы я мог подарить его Лизе, которая летит в город, где шла война, снимать мертвых детей.
Мы закурили. Курить – это плохо, когда делаешь это без смысла, в общем-то и со смыслом делать это плохо, но гораздо приятнее. Смысл нашего курения заключался в тонкой грусти. Грустно от заката, от вечера, от разговора. Вкус у грусти напоминал вино и слегка горчил.
Солнце садилось, покрыв стены домов розовой пленкой. День был пасмурным, а вечер на удивление ясным. Невидимым движением ветер стер облака, оставив чистую вогнутую чашу неба. Из подъехавшего полицейского автомобиля доносилось жужжание рации.
- В городе что-то слишком много полиции. – сказал я, разглядывая двух фликов, опершихся о крыло патрульного автомобиля.
- Да, на улицах беспорядки. – Лиза сильнее закуталась в полы пальто и втянула в плечи голову.
С исчезновением солнца стало совсем холодно, но уходить не хотелось.
- Может ко мне… попьем чаю!? – предложил я.
- Хорошо… Хочется сладкого, зайдем – купим пирожных!?
- Зайдем. – согласился я.
В супермаркете пустынно.
- В таких местах чувствую себя неуютно. – сказал я.
Супермаркет занимал огромное помещение, как будто бывший ангар для Боинга.
- Брось, это всего лишь большой магазин. – Лиза стремительно двигалась вдоль бесконечных полок.
Из невидимых колонок текла нейтральная музыка. Похоже, существовали специальные диски для проигрывания в таких местах. Я сказал ей об этом, но она лишь рассеянно кивнула в ответ.
Мы долго выбирали сладкое. Лиза осторожно брала запакованные в полиэтилен пирожные и читала состав. Она критически осматривала их и откладывала, с каждым разом всё больше грустнея.
- Мне не хочется думать, что съела кучу вредных химических веществ, которые внутри меня превратятся в яды и вызовут рак.
Лиза очень боялась рака.  Бояться купленной пищи становится привычкой людей.
В конце концов, мы купили мороженое. У кассирши было серое лицо с синяками под глазами. Мне пришло в голову, что магазин съедает девушку: вначале её время, потом силы, затем тело. Магазин-людоед.
- У меня дома есть макароны с тушеной говядиной. – сказала Лиза. – Я вспомнила про них и тут же проголодалась.
Я признался ей, что кроме китайской лапши в моем доме не водится еды. И мы пошли к Лизе.
- Только макароны подгоревшие: я несколько раз разогревала их и в последний раз оставила слишком надолго. – сообщила она на пороге своей квартиры.
- Почему ты снимаешь жильё… ведь есть такой замечательный дом?
Она снова разогрела макароны, и по комнатам разнёсся аромат подгоревшей пищи. Запах показался мне очень аппетитным.
- Тут уютно. – ответила Лиза, открывая бутылку красного вина. Свет шел от лампочки, а позже мы зажгли свечи, и перешли в гостиную.
- Этому дому триста лет. Соседи просто динозавры. Есть даже один князь: работает директором банка в паре кварталов отсюда.
- У меня скоро день рождения. – сообщил я.
- Это когда!?
Отблески неоновой вывески на крыше противоположного дома плясали на стенах, тенями мелькая на наших лицах.
- В ноябре, двадцать третьего. Ты вернешься к этому времени?
- Несколько раз: я уезжаю на неделю. Что ты хочешь в подарок?
- Не знаю, не думал.
- Без подарка нельзя… без подарка – это не день рождения!
Я вспомнил как праздновали моё шестилетие. Первый день рождения в памяти. Лицо матери, нагнувшейся ко мне для поцелуя:
- Вот тебе и исполнилось шесть лет. – говорит она. – Ты мог бы пойти следующей осенью в школу, но мы с отцом считаем, что не следует торопиться.
Первая неиспользованная возможность. Забавно. Они подарили пластмассовую саблю и пятнистого коня-качалку.
- Что ты подаришь!? – спросил я.
- Снимок живой девочки на качелях. – улыбнулась она.
- И щенка.
- Зачем он тебе!? – Лиза подняла удивленно брови.
- Дрессировать!
Посреди ночи она стала кричать. Мы спали в разных комнатах. Пока я ворочаясь, медленно просыпался, она стремительно пробежала по коридору и ворвалась ко мне. Босые ноги гулко стучали по паркету.
В три часа ночи, не сумев уже уснуть, мы молчаливо оделись. Тишину квартиры периодически нарушали наши протяжные зевки и потягивания в прихожей. Ночь светлела, словно разбавленная молоком тушь. От каналов ползли туманные языки, слизывая с улиц очертания домов, окон, превращая одиноких пешеходов в смазанные запятые, а авто в бегемотов бесшумно крадущихся вдоль тротуаров. Где-то после третьего квартала нас потянула к себе музыка из открытых дверей незнакомого кабака. Тепло стало уже при виде электрического света, косым прямоугольником падающего на ступени при входе.
- Закажи Тайпико, мой любимый коктейль… а себе возьми…
- Я закажу ирландский экспрессо: немного взбодрюсь.
Приятная музыка, одинокие девушки и пары. Сизый табачный дым, завитками кружащийся в свете висящих над столиками ламп. Яркие, неестественно зеленые пальмы на страницах меню.
- Длинный день,  ещё более длинная ночь…
- Это точно. – мне стало жарко и я скинул куртку.
- Я вчера ехала в автобусе. Нужно было навестить тетю, помнишь, ту из пригорода Бони. Так вот, напротив, через проход от меня ехала девушка.
- Ты загляделась на неё!? – подыгрывая ей, спросил я.
- Да… точеная талия, большая грудь, а глаза… Мне вот интересно, что подумала бы она, узнав, что всю дорогу я пыталась заглянуть ей в вырез на кофточке.
- Ты только говоришь, давно нашла бы себе подружку. – я дружелюбно стиснул её в объятиях.
- Пока я рассказывала тебе, то так и думала, но после твоего предложения, мне расхотелось. Пускай это останется во мне.
- Как хочешь, но только в каждом человеке есть и мужское и женское, глупо сдерживать.
- Так до распущенности не далеко.
- Во всем мера должна быть… для того человеку разум и дан.
Самому мне эти слова показались верхом кичливости и слабоумия. Я еле сдержался, чтобы не укусить себя.
Принесли заказ. Кофе подали в высоком бокале с маленькой ручкой на ножке. Я сделал несколько жадных глотков. Через несколько минут в голове поднялся маленький шторм. Расслаблено я откинулся на мягкие подушки углового диванчика и прислушался к разговору за соседним столиком.
- Знаешь, чего я испугалась?
- !?
- У меня была галлюцинация.
- О-о… - неопределенно сказал я.
Через две недели Лиза улетела в свой крестовый поход. К тому времени я все-таки раздобыл для неё плэйер. Маленький серебристый цилиндр с двумя кнопками. Мне даже удалось закачать на него свой любимый альбом. Лиза ехала в маленькую деревушку, чтобы сделать репортаж об открытии школы. Поглядите, мы разрушили старый грязный мир этих людей, а теперь создаем для них новый и светлый, гораздо лучше прежнего. Ничего у них не вышло. С Лизой ехало ещё четверо: оператор, два журналиста, какая-то помощница. Их всех в аэропорту посадили в закрытый фургон и увезли в неизвестном направлении. На глазах у местной полиции и миротворцев. Даже если они и понимали, что происходит, то не лезли не в свое дело. Там просто другие законы.
Потом была видеозапись с пятью заложниками. Среди них с подбитой скулой сидела Лиза. Она жила по другим правилам и считала, что лишать людей свободы самое страшное преступление. Самое удивительное, что террористы, взявшие её в заложники, скорей всего считали точно также.
     В одном из последних репортажей молодой журналист, стоя на фоне минаретов, долго говорил о безвинно погибших жертвах, об отмщении и борьбе с мировым злом.      

     Слова отвлекают от сути: так, кажется, сказала Лиза – она была абсолютно права. Немного подумав, в своем блокноте я нарисовал, очень схематично, маленькую девочку на качелях и щенка, терпеливо ожидающего, когда ей надоест качаться и она, наконец, с ним поиграет.