Изо дня в день, утро я встречал в тихом номере отеля. Номер для неудачников, выброшенных шумным океаном жизни на пустынный берег одиночества. Как не страшат нас психологи этим словом, но одиночество – это одна из сказок, которой иногда стоит насладиться половозрелым холостякам. Возле открытого окна тихо шуршал тополь. Ветер раскачивал его и тер ветками о стену. По телевизору шли утренние новости. В окне неподвижно висела весна. На завтрак, обед и ужин, я жевал полуфабрикаты, разогретые в микроволновке. Вполне приличная пища, к которой я давно привык.

Вставал рано. По привычке, оставшейся с тех времен, когда к восьми поднимался на работу, а может и совсем не из-за этого. Раньше вставать всегда было тяжело.

Сидел в гостиничном номере, ел котлеты и думал о себе и мире. Глупо, наверное, но невозможно осознать свою глупость не столкнувшись с ней лицом к лицу, как например это происходит перед смертью. Так, как это произошло с моим отцом, когда он умирал. «Глупец я…»,- сказал он перед смертью, - «жил и не понимал, что живу… спал, да так крепко, что все проспал… только вот сейчас проснулся, да видно поздно! Ты то хоть проснись…»

Минуты жизни бегут быстрее, чем ты успеваешь что-то заметить. Вот уже что-то подумал, и это что-то мягко и ненавязчиво изменило тебя. Каждая мысль меняет нас. Если бы от мысли зависел, к примеру, цвет кожи, то люди бы были похожи на переливающуюся радугу.

Ранними утрами кварталы вокруг отеля были совсем пустынными. Только пожилой господин с поджарым догом на поводке каждое утро важно прогуливался вдоль набережной. Кусочек её мне был виден в просвет между зданиями международного банка и управления морского транспорта. И то и другое выполнены в невероятно напыщенном стиле. Просто удивительно, кто и зачем построил их здесь. Район захолустный, тихий, малонаселенный. В основном склады, промышленные строения, пара жилых многоэтажек, гостиница, где я жил, и кинотеатр на самой окраине возле автост оянки.

Кинотеатр назывался Дюжон. Что это означало, я не знал, но звучало приятно. Думал, как-нибудь зайду и спрошу у билетера, что такое Дюжон.

По утрам я сидел на нагретом солнцем кожаном диване в смешной пижаме. Пижаму выиграл. Точнее мне подарили её в магазине музыкальных дисков, где я приобрел альбом Роя Орбиссона. Альбом со временем мне разонравился, а вот пижама осталась до сих пор. Голубоватая материя, мягкая и не мнущаяся, видимо синтетическая: я в этом слабо понимаю. Никогда в материях не разбирался. Что мохер, что шерсть, что войлок или там… больше ничего не вспоминается.

Суть в том, что разницу в одежде я определяю по ощущению, и вещи покупаю именно так. Одену и прислушиваюсь к ощущениям. Потом в зеркало смотрю. И обязательно мне надо, чтобы вещь была «добротной». Это отцовское слово. Когда он рассказывал про детство, и про войну, и про послевоенные годы, то всегда вспоминал, что в четырнадцать лет ему каким-то образом попала курка американского рейнджера и армейские ботинки. Говоря об этом, он всегда упоминал какие «добротные» были вещи. Наверное, отсюда моё уважение к армии, к солдатам. Там все на совесть делают. Иначе там нельзя. Так я думал.

Когда эта куртка совсем вытерлась и стала отцу мала, он отправил её в деревню родственникам. Нелегко тогда жилось, и родственникам в деревне особенно. Дяде Фавору, брату отца.

Куртку отец отдал с легким сердцем, а вот ботинки нет. Не отдал. Так и носил. Что он с ними сделал потом, я не знаю. А куртка осталась. Дядя Фавор оставил её на память, и я однажды даже видел её.

Не понять, почему я всё это вспомнил. Встал с дивана, прошелся по прохладному полу, открыл балконную дверь и высунул нос на улицу. Прохладно.

По утрам я не умывался, а сразу садился завтракать. С телевизором. Это такая же привычка, как вставать рано. Раньше я никогда не думал о своих привычках. Так, как будто у меня их и нет.

В любом фильме, спектакле или книге, я всегда обращаю внимание на привычки героев. В обычной жизни, часто стараюсь отмечать привычки своих преподавателей, родителей, начальников и девушек в которых был влюблен. Почему я перечисляю их в таком порядке сложно сказать.

И всегда, замечая какую-либо особенность в их характере или поведении, я завидую, если, конечно, мне нравится эта особенность.

Для примера, привычкой отца было носить трость. Хотя он не хромал и был здоров. Длинная черная трость с набалдашником в виде головы дельфина. У брата отца, Фавора, была особенность всегда держать в зубах трубку, как у сына Кусто, но курящим я его никогда не видел. У преподавателя английского в начальной школе, месье Виктора, была привычка давать своим ученикам подзатыльники. Наверное, мы его раздражали.

Так или иначе, мне это не нравилось. Один раз, он поймал меня возле учительской: я прогулял его урок. Он схватил меня за грудки и прижал к стене. Посмотрел в глаза и отпустил. Мне и сейчас неприятно это вспоминать, а тогда и вовсе было противно.

Потом я окончил школу и несколько раз видел месье Виктора. Он стал меньше, поседел и полысел. Когда мы виделись, он смущенно жал мне руку и поспешно уходил.

А потом его убили. Неподалеку от школы запинали армейскими ботинками. Ничего личного, просто кому-то понадобились деньги. Как раз тем вечером, когда он прогуливался в квартале со своей колли. Преподаватель он был хороший, а как человек с особенностями.

О своих привычках я никогда не думал. Это не осознается, пока кто-то тебе на них не укажет. А когда указывают, то уже поздно, что-то менять. Остается либо гордиться, либо не замечать. Можно бороться, но это глупо. Без них человек… не получается.

На моей прежней работе в Корпорации, мне часто указывали на привычки и особенности. Конечно, делали это не со злым умыслом и не из вредности, а так… чтобы я развивался. Саморазвитие невозможно без работы над своими недостатками. Привычки в большинстве своем – это недостатки (так считается). Вот и получается, что человек – сплошная совокупность недостатков. Не факт, конечно, но на моей прежней работе так считалось. Я устал саморазвиваться и уволился. Квартиру, принадлежащую Корпорации пришлось освободить и перебраться в гостиницу.

У меня был самый тихий на свете номер. Располагался он на четвертом этаже. Угловой, в самом конце коридора. Отличное место чтобы переждать ядерную войну или какие другие катаклизмы. Звуки долетали сюда с большой неохотой. Весь день стояла вязкая тишина, изредка колыхающаяся от малозначительного шума с улицы. Постояльцев здесь было не много. Примерно половина номеров заняты людьми, ведущими ночной образ жизни. Они все спали, а я, как сторож прохаживался по коридорам и прислушивался к звукам за дверьми.

Стены в моей комнате были оклеены зелеными обоями с незамысловатым рисунком. Под потолком они отклеились. Периодически там бежала вода. Это было видно по желтовато-коричневым разводам в углах и вокруг люстры и чувствовалось по грибному запаху, какой часто бывает в подвалах города.

Мне снился сон. В нем я лежал на просторном черном кожаном диване. За окном пасмурный день. Шел дождь. Такой сильный, что через оконное стекло невозможно что-либо увидеть. Только поток воды, стекающий ртутной стеной. Дождь усиливался, и я как будто чувствовал, что надо мной скапливается вода, растет тяжесть потолков. Это происходило некоторое время, а затем вода начинала струиться по стенам, по потолку и тонкими струйками литься на пол, на меня, на диван. Вода покрывала все. В воздухе стоял особый запах влаги. Спокойный свежий запах дождя, прорвавшегося сквозь все преграды. Я понимал, что все это время дождь хотел падать именно на меня. И хотя я не понимал, почему он хотел делать это именно так, мне легко и свободно. А вода тем временем уже поднималась и постепенно заливала меня.

Я проснулся. Где-то капала вода.