Да..я тоже часто пою,сегодня напевал:И по твоим по шелковистым косам прошёл чекиста кованный сапог...

Ответ на комментарий Взгляд_из_дома # ну про тебя я и не сомневался)))) споем жиган ? ;-)

Ответ на комментарий Василий_Гагарин # А то) Нам не гулять по барам и не встречать весенний праздник май)

Взрощён, Вась! ))))))

какие интересные вещи могут сочетаться в одном человеке!

тада тебе Боря Рыжий должон нравится. * * * Включили новое кино, и началась иная пьянка. Но все равно, но все равно то там, то здесь звучит «Таганка». Что Ариосто или Дант! Я человек того покроя — я твой навеки арестант и все такое, все такое. Элегия Ворюгой, что, красненький пресс в кармашек невидимый пряча, взлетает до самых небес… — а разве могло быть иначе? Ребенком смотрел на тюрьму из окон, беседовал с уркой, что, мол-де, нельзя одному, и честно пожертвовал курткой, чтоб вышел на волю браток в спортивных штанах человеком — до дому идя, не продрог, уральским застигнутый снегом. …Родившись на самом краю, я видел и вижу все это. Отдайте мне душу мою, иль дальше сошлите со света. Теперь, когда вижу мента, не знаю, куда мне и деться, — корежит меня правота, тоска разрывает мне сердце. Копейки чужой не украл. Напротив, целуясь с ветрами, берет с меня страшный Урал подобными, впрочем, стихами. 1996, март В стране гуманных контролеров я жил — печальный безбилетник. И, никого не покидая, стихи Ивáнова любил. Любил пустóты коридоров, зимой ходил в ботинках летних. В аду искал приметы рая и, веря, крестик не носил. Я ездил на втором и пятом, скажи — на первом и последнем, глядел на траурных красоток, выдумывая имена. Когда меня ругали матом — каким-нибудь нахалом вредным, я был до омерзенья кроток, и думал — благо, не война. И, стоя над большой рекою в прожилках дегтя и мазута, я видел только небо в звездах и, вероятно, умирал. Со лба стирая пот рукою, я век укладывал в минуту. Родной страны вдыхая воздух, стыдясь, я чувствовал — украл. • * * Через парк по ночам я один возвращался домой. О если б все описать, что дорóгой случалось со мной — скольких спас я девиц, распугал похотливых шакалов. Сколько раз меня били подонки, ломали менты — вырывался от них, матерился, ломился в кусты. И от злости дрожал. И жена меня не узнавала в этом виде. Ругалась, смеялась, но все же, заметь, соглашалась со мною, пока не усну, посидеть. Я, как бог, засыпал, и мне снились поля золотые. Вот в сандалиях с лирой иду, собираю цветы… И вдруг встречается мне Аполлон, поэтический бог: «Хорошо сочиняешь, да выглядишь дурно, сынок». * * * Я хотел на пальце букву «Б» напортачить, подойти к тебе обновленным несколько и взрослым. Было мне тогда тринадцать лет, я был глуп, и это не секрет, но уже тогда стремился к звездам. А Петров — Роман или Иван — говорил мне старый уркаган очень тихо, словно по секрету: — Отсидел я, Боря, восемь лет, а на теле даже кляксы нет. Потому что смысла в этом нету. • * * Долго-долго за нос водит, а потом само собой неожиданно приходит и становится судьбой. Неожиданно взрослеем: в пику модникам пустым исключительно хореем или ямбом говорим. Не лелеем, гоним скуку и с надменной простотой превращаем в бытовуху музы лепет золотой. Без причины не терзаем почву белого листа, Бродскому не подражаем — это важная черта. А не завтра — послезавтра мы освоим твердый шаг, грозный шаг ихтиозавра в смерть, в историю, во мрак. • * * Когда бы знать наверняка, что это было в самом деле — там голубые облака весь день над крышами летели, под вечер выпивши слегка, всю ночь соседи что-то пели. Отец с работы приходил и говорил во рту с таблеткой, ходил по улице дебил, как Иисус, с бородкой редкой. Украв, я в тире просадил трояк, стрельбой занявшись меткой. Все это было так давно, что складываются детали в иное целое одно, как будто в страшном кинозале полнометражное кино за три минуты показали. В спецшколу будем отдавать его, пусть учится в спецшколе! Отец молчит, и плачет мать, а я с друзьями и на воле ржу, научая слову «блядь» дебила Николая, Колю. * * * Вдруг вспомнятся восьмидесятые с толпою у кинотеатра «Заря», ребята волосатые и оттепель в начале марта. В стране чугун изрядно плавится и проектируются танки. Житуха-жизнь, плывет и нравится, приходят девочки на танцы. Привозят джинсы из америки и продают за ползарплаты определившиеся в скверике интеллигентные ребята. А на балконе комсомолочка стоит немножечко помята, она летала, как Дюймовочка, всю ночь в объятьях депутата. Но все равно, кино кончается, и все кончается на свете: толпа уходит, и валяется сын человеческий в буфете. -- До блеска затаскавший тельник, до дырок износивший ватник, мне говорил Серега Мельник, воздушный в юности десантник, как он попал по хулиганке из-за какой-то глупой шутки — кого-то зацепил по пьянке, потом надбавки да раскрутки. В бараке замочил узбека. Таджику покалечил руку. Во мне он видел человека, а не какую-нибудь суку. Мол, этот точно не осудит. Когда умру, добром помянет. Быть может, уркою не будет, но точно мусором не станет -- * * Закурю, облокотившись на оконный подоконник, начинайся, русский бред и жизни творческий ликбез, — это самый, самый, самый настоящий уголовник, это друг ко мне приехал на машине «Мерседес». Вместе мы учились в школе, мы учились в пятом классе, а потом в шестом учились и в седьмом учились мы, и в восьмом, что разделяет наше общество на классы. Я закончил класс десятый, Серый вышел из тюрьмы. Это — типа института, это — новые манеры, это — долгие рассказы о Иване-Дураке, это — знание Толстого и Есенина. Ну, Серый, здравствуй — выколото «Надя» на немаленькой руке. Обнялись, поцеловались, выпили и закусили, станцевали в дискотеке, на турбазе сняли баб, на одной из местных строек пьяных нас отмолотили трое чурок, а четвертый — русский, думаю — прораб -- • * * «Как в жизни падал, как вставал, как вовсе умирал для света». — он это в тридцать написал, а в сорок кончилось все это. И тридцать лет сплошная тьма в конце которой смерть от тифа. И ученик «Не дай с ума сойти мне, Бог...» черкнет брезгливо. А через много-много лет посредственный, но бесконечно начитанный кивнет поэт: да, Батюшков! да-да, конечно! • * * Молодость мне много обещала, было мне когда-то двадцать лет. Это было самое начало, я был глуп, и это не секрет. Это, — мне хотелось быть поэтом, но уже не очень, потому, что не заработаешь на этом и цветов не купишь никому. Вот и стал я горным инженером, получил с отличием диплом. Не ходить мне по осенним скверам, виршей не записывать в альбом. В голубом от дыма ресторане слушать голубого скрипача, денежки отсчитывать в кармане, развернув огромные плеча. Так не вышло из меня поэта и уже не выйдет никогда. Господа, что скажете на это? Молча пьют и плачут господа. Пьют и плачут, девок обнимают, снова пьют и все-таки молчат, головой тонически качают, матом силлабически кричат. • * * * Ни разу не заглянула ни в одну мою тетрадь. Тебе уже вставать, а мне пора ложиться спать. А то б взяла стишок, и так сказала мне: дурак, тут что-то очень Пастернак, фигня, короче, мрак. А я из всех удач и бед за то тебя любил, что полюбил в пятнадцать лет, и невзначай отбил у Гриши Штопорова, у комсорга школы, блин. Я, представляющий шпану спортсмен полудебил. Зачем тогда он не припер меня к стене, мой свет? Он точно знал, что я боксер. А я поэт, поэт. * * А.П. Сидорову, наркологу Синий свет в коридоре больничном, лунный свет за больничным окном. Надо думать о самом обычном, надо думать о самом простом. Третьи сутки ломает цыгана, просто нечем цыгану помочь. Воду ржавую хлещешь из крана, и не спится, и бродишь всю ночь коридором больничным при свете синем-синем, глядишь за окно. Как же мало ты прожил на свете, неужели тебе все равно? (Дочитаю печальную книгу, что забыта другим впопыхах. И действительно музыку Грига на вставных наиграю зубах.) Да, плевать, но бывает порою. Все равно, но порой, иногда я глаза на минуту закрою и открою потом, и тогда, обхвативши руками коленки, размышляю о смерти всерьез, тупо пялясь в больничную стенку с нарисованной рощей берез.

Ланс_который_всё_рав, огромное спасибо. Да мне это очень близко...

ну как бы и мне ...