Царское Дело IX. Свидетели и вещдоки
25-12-2008 20:53
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
Рудольф Лахер — последний из очевидцев
Продолжение следует.
Так, уже известный нам проф. И.Ф. Плотников рассказывает с нескрываемым энтузиазмом, что «австрийский военнопленный Р. Лахер, обслуживавший коменданта, проживавший в одной из комнат нижнего этажа и Юровским перед расстрелом закрытый в ней, из окна наблюдал за погрузкой тел в грузовик, специально считал их количество, и он насчитал 11 трупов, убедившись, что расстреляны все. В дальнейшем он вызывался из Австрии в Западную Германию на процесс по делу Лжеанастасии — Ф. Шанцковской и своими показаниями, что в доме Ипатьева были расстреляны все заключенные, существенно повлиял на решение суда, разоблачение самозванки.».
Страстная убежденность профессора в своей правоте (возможно, в сочетании с уверенностью, что его слова проверять не станут) привела к вольному или невольному искажению фактов. — Но об этом чуть дальше, т.к. мы поставили себе за правило без особенной нужды не нарушать последовательность событий.
Екатеринбургский автор Владимир Момот, придерживающийся противоположных Плотникову взглядов на судьбу Великой Княжны Анастасии Николаевны, пишет, — со ссылкой на книгу Питера Курта «Анастасия. Загадка великой княжны». 2005. Издатель Захаров. С. 382-383:
«На одном из заседаний высшего апелляционного суда в Сенате ФРГ по делу Анны Андерсон в январе 1966 года Лахер под присягой дал показания, что в ночь убийства царской семьи он из окна своей комнаты насчитал «одиннадцать окровавленных свертков», которые он принял за тела Романовых и их слуг. Он видел как «окровавленные свертки» — завернутые в простыни тела сваливали в грузовик, и сосчитал их.».
Чтобы уяснить суть полемики проф. Плотникова и В. Момота, толкующих показания Р. Лахера каждый в свою пользу, следует знать, что В. Момот исходя из записок и воспоминаний Я.Х. Юровского, полагает число погибших в доме Ипатьева равным двенадцати, тогда как И.Ф. Плотников, разумеется, настаивает на числе одиннадцать. Эта исчезнувшая двенадцатая жертва по мнению Момота и была В.К. Анастасия.
К любопытной во многих отношениях статье-исследованию В. Момота, мы, предположительно, еще вернемся. А сейчас нам пора заняться тем, что именно показал в судебном заседании Рудольф Лахер — и как отнеслись к его показаниям судьи.
[показать]Тирольский стрелок, молчавший на протяжении полувека о своем участии в событии первостепенной исторической важности, оказался крайне неразговорчивым и скрытным человеком. В отличие от «Ивана Людвиговича» воспоминания из него приходилось, можно сказать, вытаскивать клещами. Сперва обнадеженный адвокат «Анны Андерсон», услышав от Лахера, что тот «почти уверен — кто-то смог убежать» [из ДОНа], чем дальше, тем больше впадал в уныние. Мало того, что Лахер, по мере контактов с ним (таковые, напомним, продолжались два года) становился все сдержанней и молчаливей. Возникало даже впечатление, что он осторожно старается склонить своего собеседника к убеждению, будто бы все Узники дома Ипатьева погибли в соответствии с классической сверсией. Когда ему напоминали о его собственных словах, сказанных разыскавшему его адвокату, он дал понять, что говорил «не для протокола».
Выхода не оставалось. Отказаться от свидетеля, а, тем более, «спрятать» его, было бы кране неразумным поступком, могущим привести все дело к позорной катастрофе. 17 января 1966 года Рудольф Лахер предстал перед апелляционным судом. Как следует из стенографической записи слушания, каковую мы лишь мечтаем увидеть полностью, свидетель производил несколько двойственное впечатление: казалось, что он то ли пытается нечто скрыть, то ли толком не знает всей той истории, об участии в которой свидетельствует.
В общем, его показания свелись к следующему. В ночь убийства его непосредственный начальник Яков Хаимович Юровский запер своего ординарца в отведенной последнему комнатке [нижнего этажа?]. Свидетель, однако, утверждал, что, наблюдая в замочную скважину, он видел всех членов Царской Семьи, спускаюшихся вниз по лестнице, — и даже запомнил, что одна из Великих Княжон рыдала. Затем, по прошествии около получаса, раздались множественные выстрелы. В дальнейшем свидетель, — о чем мы уже знаем, — наблюдал из своего окна, как в стоящий во дворе дома грузовик переносили окровавленные свертки, которых он насчитал ровно одиннадцать.
С историей запертых охранников мы уже знакомы из показаний юного Филиппа Проскурякова. — Но в его случае подразумевались вдрызг пьяные «русские рабочие», которым надо было отоспаться перед предстоящей сторожевой вахтой. Но зачем было запирать исполнительного и трезвого интернационалиста-полиглота? Ведь «Адольф», — т.е. Рудольф Лахер, — о котором опрометчиво упомянул М.И. Летемин, был просто предупрежден своим непосредственным начальником, что у него нет оснований для безпокойства, если ночью он услышит что-либо необычное. Но если, в разговоре с Летеминым, упоминался лишь плач, то апелляционному суду Адольф-Рудольф поведал о выстрелах, свертках и о том, как, по поручению Я.Х. Юровского он занимался уборкой расстрельной комнаты. Комендат сообщил Лахеру, что Арестанты «ликвидированы». В ходе уборки Лахер, вероятно, и взял себе на память мундштук, принадлежащий убитому Царю. — Свидетель запомнил, что в комнате, где было совершено убийство, он заметил лишь слой песка, причем «песок не был пропитан кровью».
По сравнению с показаниями и уликами «Ивана Людвиговича» рассказ Лахера выглядит умеренным и достаточно аккуратным сводом того, что можно было прочесть в книгах ген. Дитерихса, Н.А. Соколова, — или в каких-либо художественных произведениях на тему гибели последнего Русского Царя и Его Семьи. Можно было ожидать, что эти скромные свидетельства будут восприняты с не меньшим доверием и благожелательностью, чем некогда показания Иоганна Ганса Майера.
Но не тот-то было. Состав судейской коллегии был иным. Возможно, некоторую роль сыграло и то, что Лахер свидетелствовал, т.с., со стороны истицы. Поэтому тирольскому стрелку пришлось испытать на себе кое-какие неудобства, какие может доставить человеку принцип состязательности в процессе судебного слушания. У судьи вызвали сильнейшие сомнения памятливость и хладнокровие свидетеля. Лахер был спрошен, как удалось ему, пребывая в состоянии несомненной растерянности и тревоги (он безо всякой вины заперт начальником на ночь, он видит рыдающую Великую Княжну, он разбужен залпами) – в точности сосчитать и на полвека запомнить именно одиннадцать кошмарных свертков, которые он немедленно опознал в качестве мервых тел Узников ДОНа? Окажись бедняга Якимов (с чужих слов запомнивший точный порядок размещения Узников в комнате убийства) или Леватных (чья память сохранила десятки реплик свободно беседующих между собой злодеев) перед этим придирчивым судьей — им пришлось еще хуже, чем Лахеру. Но они были давно мертвы, а тиролец – живехонек.
Наибольшую неловкость доставил свидетелю план помещений Дома Особого Назначения. Из него с неопровержимостью следовало, что если Рудольф Лахер находился во время ночного заключения в отведенной ему комнате, то из ее окна он при всем желании не смог бы наблюдать выноса тел на стоящий во дворе грузовик. Вероятно, память свидетеля, которому было уже 73, — а по другим данным, 75 — лет, была не столь безупречной, как это казалось ему самому.
Лахер скончался то ли в 1973, то ли в 1974 году. Саммер и Мэнгольд сетуют, что вести о существовании Рудольфа Лахера достигли их слишком поздно, когда свидетель был уже мертв. Но мы позволим себе усомниться, что даже этим настырным британцам удалось бы восторжествовать над молчаливым военнопленным.
Свое жизненное кредо Лахер выразил в немногих словах, обращенных к Высшему Апелляционному Суду бывш. Федеративной Республики Германии. Мы вынуждены привести их в английском переводе. Вот они:
Страстная убежденность профессора в своей правоте (возможно, в сочетании с уверенностью, что его слова проверять не станут) привела к вольному или невольному искажению фактов. — Но об этом чуть дальше, т.к. мы поставили себе за правило без особенной нужды не нарушать последовательность событий.
Екатеринбургский автор Владимир Момот, придерживающийся противоположных Плотникову взглядов на судьбу Великой Княжны Анастасии Николаевны, пишет, — со ссылкой на книгу Питера Курта «Анастасия. Загадка великой княжны». 2005. Издатель Захаров. С. 382-383:
«На одном из заседаний высшего апелляционного суда в Сенате ФРГ по делу Анны Андерсон в январе 1966 года Лахер под присягой дал показания, что в ночь убийства царской семьи он из окна своей комнаты насчитал «одиннадцать окровавленных свертков», которые он принял за тела Романовых и их слуг. Он видел как «окровавленные свертки» — завернутые в простыни тела сваливали в грузовик, и сосчитал их.».
Чтобы уяснить суть полемики проф. Плотникова и В. Момота, толкующих показания Р. Лахера каждый в свою пользу, следует знать, что В. Момот исходя из записок и воспоминаний Я.Х. Юровского, полагает число погибших в доме Ипатьева равным двенадцати, тогда как И.Ф. Плотников, разумеется, настаивает на числе одиннадцать. Эта исчезнувшая двенадцатая жертва по мнению Момота и была В.К. Анастасия.
К любопытной во многих отношениях статье-исследованию В. Момота, мы, предположительно, еще вернемся. А сейчас нам пора заняться тем, что именно показал в судебном заседании Рудольф Лахер — и как отнеслись к его показаниям судьи.
[показать]Тирольский стрелок, молчавший на протяжении полувека о своем участии в событии первостепенной исторической важности, оказался крайне неразговорчивым и скрытным человеком. В отличие от «Ивана Людвиговича» воспоминания из него приходилось, можно сказать, вытаскивать клещами. Сперва обнадеженный адвокат «Анны Андерсон», услышав от Лахера, что тот «почти уверен — кто-то смог убежать» [из ДОНа], чем дальше, тем больше впадал в уныние. Мало того, что Лахер, по мере контактов с ним (таковые, напомним, продолжались два года) становился все сдержанней и молчаливей. Возникало даже впечатление, что он осторожно старается склонить своего собеседника к убеждению, будто бы все Узники дома Ипатьева погибли в соответствии с классической сверсией. Когда ему напоминали о его собственных словах, сказанных разыскавшему его адвокату, он дал понять, что говорил «не для протокола». Выхода не оставалось. Отказаться от свидетеля, а, тем более, «спрятать» его, было бы кране неразумным поступком, могущим привести все дело к позорной катастрофе. 17 января 1966 года Рудольф Лахер предстал перед апелляционным судом. Как следует из стенографической записи слушания, каковую мы лишь мечтаем увидеть полностью, свидетель производил несколько двойственное впечатление: казалось, что он то ли пытается нечто скрыть, то ли толком не знает всей той истории, об участии в которой свидетельствует.
В общем, его показания свелись к следующему. В ночь убийства его непосредственный начальник Яков Хаимович Юровский запер своего ординарца в отведенной последнему комнатке [нижнего этажа?]. Свидетель, однако, утверждал, что, наблюдая в замочную скважину, он видел всех членов Царской Семьи, спускаюшихся вниз по лестнице, — и даже запомнил, что одна из Великих Княжон рыдала. Затем, по прошествии около получаса, раздались множественные выстрелы. В дальнейшем свидетель, — о чем мы уже знаем, — наблюдал из своего окна, как в стоящий во дворе дома грузовик переносили окровавленные свертки, которых он насчитал ровно одиннадцать.
С историей запертых охранников мы уже знакомы из показаний юного Филиппа Проскурякова. — Но в его случае подразумевались вдрызг пьяные «русские рабочие», которым надо было отоспаться перед предстоящей сторожевой вахтой. Но зачем было запирать исполнительного и трезвого интернационалиста-полиглота? Ведь «Адольф», — т.е. Рудольф Лахер, — о котором опрометчиво упомянул М.И. Летемин, был просто предупрежден своим непосредственным начальником, что у него нет оснований для безпокойства, если ночью он услышит что-либо необычное. Но если, в разговоре с Летеминым, упоминался лишь плач, то апелляционному суду Адольф-Рудольф поведал о выстрелах, свертках и о том, как, по поручению Я.Х. Юровского он занимался уборкой расстрельной комнаты. Комендат сообщил Лахеру, что Арестанты «ликвидированы». В ходе уборки Лахер, вероятно, и взял себе на память мундштук, принадлежащий убитому Царю. — Свидетель запомнил, что в комнате, где было совершено убийство, он заметил лишь слой песка, причем «песок не был пропитан кровью».
По сравнению с показаниями и уликами «Ивана Людвиговича» рассказ Лахера выглядит умеренным и достаточно аккуратным сводом того, что можно было прочесть в книгах ген. Дитерихса, Н.А. Соколова, — или в каких-либо художественных произведениях на тему гибели последнего Русского Царя и Его Семьи. Можно было ожидать, что эти скромные свидетельства будут восприняты с не меньшим доверием и благожелательностью, чем некогда показания Иоганна Ганса Майера.
Но не тот-то было. Состав судейской коллегии был иным. Возможно, некоторую роль сыграло и то, что Лахер свидетелствовал, т.с., со стороны истицы. Поэтому тирольскому стрелку пришлось испытать на себе кое-какие неудобства, какие может доставить человеку принцип состязательности в процессе судебного слушания. У судьи вызвали сильнейшие сомнения памятливость и хладнокровие свидетеля. Лахер был спрошен, как удалось ему, пребывая в состоянии несомненной растерянности и тревоги (он безо всякой вины заперт начальником на ночь, он видит рыдающую Великую Княжну, он разбужен залпами) – в точности сосчитать и на полвека запомнить именно одиннадцать кошмарных свертков, которые он немедленно опознал в качестве мервых тел Узников ДОНа? Окажись бедняга Якимов (с чужих слов запомнивший точный порядок размещения Узников в комнате убийства) или Леватных (чья память сохранила десятки реплик свободно беседующих между собой злодеев) перед этим придирчивым судьей — им пришлось еще хуже, чем Лахеру. Но они были давно мертвы, а тиролец – живехонек.
Наибольшую неловкость доставил свидетелю план помещений Дома Особого Назначения. Из него с неопровержимостью следовало, что если Рудольф Лахер находился во время ночного заключения в отведенной ему комнате, то из ее окна он при всем желании не смог бы наблюдать выноса тел на стоящий во дворе грузовик. Вероятно, память свидетеля, которому было уже 73, — а по другим данным, 75 — лет, была не столь безупречной, как это казалось ему самому.
Лахер скончался то ли в 1973, то ли в 1974 году. Саммер и Мэнгольд сетуют, что вести о существовании Рудольфа Лахера достигли их слишком поздно, когда свидетель был уже мертв. Но мы позволим себе усомниться, что даже этим настырным британцам удалось бы восторжествовать над молчаливым военнопленным.
Свое жизненное кредо Лахер выразил в немногих словах, обращенных к Высшему Апелляционному Суду бывш. Федеративной Республики Германии. Мы вынуждены привести их в английском переводе. Вот они:
- I served the Russians [sic!] well. I kept quiet.
Продолжение следует.
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Царское Дело IX. Свидетели и вещдоки | Everstti_Rymin - Дневник Everstti_Rymin |
Лента друзей Everstti_Rymin
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»