Наша литературная критика
27-11-2008 01:34
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
Собственно, наткнулся на первую появившуюся в "бело"эмигрантских изданиях критическую статью о романе М.А.Шолохова "Тихий Дон" после того как увидал по ящику отрывки из гнусной фильмы, снятой мэтром-Бондарчуком для Голливуда.
Надо сказать, с эмигрантскими литераторами и критиками Михаилу Александровичу не повезло. При бешеной популярности, которую "Тихий Дон" имел у читателей-"белоэмигрантов", особенно казаков, все эмигрантские общественные деятели и люди искусства решительно отказывали автору романа в литературном таланте. То есть – гораздо ниже Зощенки, Олеши, Леонова, Федина. А Бабелю вообще в подметки не годится. В России выбита почва, на которой могут родиться настоящие писатели, там только Демьян-Бедные могут процветать. Все критические статьи полны ругани, «макулатура» — самое мягкое выражение. Особенно громко – у Марка Алданова. Те, кто поумнее – предпочитали роман "не замечать". Набоков приватно гадости писал, не для печати, а Бунин в упор не видел, только в дневниках изливал желчь, называл Шолохова "плебеем" и "хамом". Зато Краснов – хвалил. Потихонечку Шолохова себе присвоили идейные казакийцы-самостийники.
Итак,
Кирилл Зайцев
"ТИХИЙ ДОН" ШОЛОХОВА
Книга Шолохова «Тихий Дон» представляет собою своего рода «сенсацию». Книга появилась в Советской России в издании «Московского рабочего» под общим заголовком «Новинки пролетарской литературы». Первые два тома вышли уже вторым изданием. И что же?! Темой романа является не только великая война, но и гражданская война, причем одно из центральных мест II тома занимает описание начальных моментов белого движения! Пред глазами читателя проходит целая галерея главнейших его деятелей. Тут и Корнилов, и Алексеев, и Лукомский, и Романовский, и Каледин, и Кутепов, и Чернецов, и многие другие. Портреты эти выписаны без враждебной тенденции, некоторые (например, Алексеев, Корнилов, Каледин) даже с известной симпатией — с той симпатией, которую способны ощущать победители к честным и достойным, но заблуждающимся побежденным. Есгь своего рода пикантность в этой панораме белых деятелей, изображенной пером писателя Советской России. Однако главный интерес книги, конечно, не в этой ее «сенсационной» стороне. Можно даже сказать больше: если бы интерес ее исчерпывался этой ее стороной, о книге можно бьшо бы ничего не говорить. Литературных достоинств эта часть книги не имеет никаких. И это тем более примечательно, что автор — человек несомненно одаренный; в его книге чувствуется иногда рука настоящего писателя.
Когда книгу начинаешь, пока читаешь ее первые десятки и даже сотни страниц, изложение буквально увлекает читателя. Стиль местами довольно неприятный. Там, где автор описывает природу — а это он делает довольно часто, — манера письма одновременно и груба и изощренна. Она не рождает в представлении читателя тех образов, которые старается вызвать писатель, а прежде всего раздражает. Но там, где автор описывает казачий быт во всей его, иногда звериной, простоте и вместе с тем общечеловеческой сложности, он овладевает читателем. У автора несомненно большая и зоркая память и острый и глубокий взгляд. Человеческая драма, в непритязательной бытовой оправе, с тем большей силой отпечатывается в сознании читателя, причем не только как острая фабула, но и как изображение жизни людей, становящихся постепенно близкими и родными читателю. Семья казака Мелехова, стоящая в центре изложения, живет под пером автора, и вы следите за судьбой ее членов, как за судьбой знакомых вам людей, воспринимаемых вами как яркие индивидуальности. Столь же выпуклыми чертами обрисована окружающая семью Мелехова казачья среда. Пред вами проходит масса лиц, но даже если это совершенно эпизодические встречи, вы запоминаете их, вы видите этих людей, и у вас ни на минуту не возникает сомнения в их подлинности. Портреты, живые портреты!
Но вот в этот близкий автору и ставший близким читателю казачий быт врывается сначала война, а потом революция. Увы! Мало-помалу как бы выветривается дарование автора. Изложение сохраняет яркость лишь пятнами, поскольку оно возвращается к бесхитростному изображению казачьего быта — будь то у казаков на родине, будь то в условиях военного времени. Но эти пятна становятся все реже и реже, отдельными бликами пестрея на сером, тусклом и лишь анекдотически порою занимательном фоне лживого и надуманного изображения людей и событий, связанных с войной и революцией.
Увлечение, с которым вы начали чтение романа, постепенно ослабевает и тускнеет. Вы уже не в силах с прежним вниманием читать эту выхолощенную прозу. Вами овладевает постепенно скука, и вы способны лишь, бегло просматривая, перелистывать кажущиеся уже теперь безчисленными страницы. Лишь моментами вы радостно останавливаетесь на какой-либо жанровой картинке, которая напоминает о прошлом вашем отрадном впечатлении.
Чем же объяснить такое явное, можно сказать, разительное падение автора? Самое естественное предположение сводилось бы к тому, что автор не справился с грандиозностью поставленной им задачи. Ему могло удаваться художественное изображение того, что ему родственно, но он мог потеряться перед явлениями войны и революции, его художественные возможности могли иссякнуть, поскольку автор стал подходить к явлениям жизни, ему чуждым. Нечто подобное, в смысле снижения ценности постепенно развертывающегося романа, можно было наблюдать в другом случае — в нашумевшем в свое время романе Гребенщикова «Чураевы». Там начальные главы, изображающие быт сибирских старообрядцев, были великолепны, но в дальнейшем, когда герои автора перекочевали в чуждую им среду, литературная значительность романа сильно сдала — хотя, конечно, далеко не в той мере, в какой по-никла литературная значительность «Тихого Дона». Там именно можно было говорить о понижении по указанной выше причине литературных достоинств романа. Здесь эти достоинства просто исчезли. И это объясняется именно тем, что случай Шолохова отнюдь не простой. Мы наблюдаем довольно часто встречающийся в литературе факт растерянности писателя пред менее известной ему средой, пред новыми большими явлениями, с которыми ему не удается художественно совладать. Так было, вероятно, с Гребенщиковым. Иначе обстоит дело с Шолоховым.
В случае Шолохова мы имеем необыкновенно яркий и наглядный пример того, как писательское художественное дарование никнет и даже начисто упраздняется в процессе подчинения автором своего дарования внешним, навязанным ему целям. Искусство не терпит лжи. В романе Шолохова наблюдается своеобразная чересполосица отрывков, исполненных внутренней правды и относящихся к подлинной художественной литературе, иногда довольно высокой ценности, и тенденциозной казенщины, в которой обнаруживается совершенная художественная безпомощность автора.
Если бы вопрос «тенденциозности» решался включением в роман каких-либо отделъных, пусть грубо тенденциозных, сцен, лишь внешне введенных в рамку повествования — можно было бы говорить именно о внешнем воздействии советского режима на творчество писателя. Это была бы своего рода взятка, заплаченная режиму за право быть художником в остальном изложении. В романе «Тихий Дон» автор является художником и только художником, пока он описывает далекий от политики казачий быт. Как только ему приходится сойти с этой «аполитической» позиции, он начинает лгать. Типичная большевицкая идеология начинает овладевать его пером. Если бы он верил в нее, то и здесь могла бы быть какая-то художественная правда. Ведь есть же несомненная художественная правда в пресловутой «Конармии» Бабеля! Пусть обвиняют некоторые большевики эту книгу в контрреволюционности, однако эта отвратительная книга несомненно отчетливо большевицкая книга и в ней дышит большевицкая же, пусть отвратительная и отталкивающая, но дышащая жизнью правда. У Шолохова исчезает житейская, бытовая правда и появляется казенно-тенденциозная, набившая такую оскомину у читателей советская литература, политическая макулатура, лишь внешне облеченная в форму беллетристического изложения. Живых людей заменяют манекены, говорящие речи на заданные темы в заданном направлении, люди, бывшие раньше живыми, начинают говорить прописями большевицки утвержденного образца. Если и сохраняется правда, то это уже правда не художественная, а, так сказать, протокольная. Подлинные факты, иногда даже документированные, с точными цитатами из «актов», сцены, внешне правдоподобные, быть может, сохранившиеся в памяти автора, им лично наблюдавшиеся и пережитые, — но все это не переплавилось в душе художника, не перемололось на мельнице его независимого творческого труда. На всем отпечаток тенденциозной недосказанности, или, напротив, тенденциозной подчеркнутости. Все внутренне лживо — и художественно безпомощно. Редко когда приходилось испытывать чувство такой острой обиды за автора. Вот уж подлинно — жертва большевицкого режима!
__________________________
И все же.
Если высказывания Марка Алданова в те давние времена, — а он сам был совсем неплохим романистом, но, разумеется, не чета Михаилу Александровичу, — есть во многом порождение вообще тогдашнего отношения "эмигрантской противобольшевистской" критики к литературе "просоветской", то безстыдная попытка составителя "Архипа" к "Колеса" представить Шолохова — плагиатором, да еще плагиатором-палачом, "получившим от чекистов рукопись убитого ими казачьего писателя" и т.д., — до этого никакой Алданов не дотянулся бы.
Все в прошлом. Нет никакой битвы "белых и красных" на литературных просторах. Словом, нет ничего, что сопровождало, — и порождало, — эмигрантские разносы того, что писалось в покинутой ими литературе. Алданов — в могиле. Ухудшилось самочувствие и другого сурового критика "советской" литературы Владимира Владимировича Набокова, вся проза которого, написанная на русском языке, — выросла даже не из Бабеля или Булгакова, или, скажем, блистательного А.Н. Толстого, а из грубоватой смеси Катаева и Пантелеймона Романова.
И тогда-то Александр Исаич с чьей-то подачи начинает свои литературоведческие операции, прикрываюсь анонимным профессором — Д*, вроде бы, не помню точно проставленных инициалов.
Забавно, что всей этой его антишолоховской эскападе — предшествовала появившаяся в ранних 70-х статья профессионального и остроумного эмигрантского историка Николая Ульянова. Покойный проф. Ульянов утверждал, на основании достаточно убедительного анализа исаических текстов, что их не мог написать один и тот же человек. Потому-то Н. Ульянов допускал существование некоего проекта "Солженицын", созданного чекистами (разумеется, "чекистов" здесь следует понимать собирательно и нарицательно — других слов эмигрантская словесность для подобных случаев просто не знала).
То-то и оно то.
Надо сказать, с эмигрантскими литераторами и критиками Михаилу Александровичу не повезло. При бешеной популярности, которую "Тихий Дон" имел у читателей-"белоэмигрантов", особенно казаков, все эмигрантские общественные деятели и люди искусства решительно отказывали автору романа в литературном таланте. То есть – гораздо ниже Зощенки, Олеши, Леонова, Федина. А Бабелю вообще в подметки не годится. В России выбита почва, на которой могут родиться настоящие писатели, там только Демьян-Бедные могут процветать. Все критические статьи полны ругани, «макулатура» — самое мягкое выражение. Особенно громко – у Марка Алданова. Те, кто поумнее – предпочитали роман "не замечать". Набоков приватно гадости писал, не для печати, а Бунин в упор не видел, только в дневниках изливал желчь, называл Шолохова "плебеем" и "хамом". Зато Краснов – хвалил. Потихонечку Шолохова себе присвоили идейные казакийцы-самостийники.
Итак,
Кирилл Зайцев
"ТИХИЙ ДОН" ШОЛОХОВА
Книга Шолохова «Тихий Дон» представляет собою своего рода «сенсацию». Книга появилась в Советской России в издании «Московского рабочего» под общим заголовком «Новинки пролетарской литературы». Первые два тома вышли уже вторым изданием. И что же?! Темой романа является не только великая война, но и гражданская война, причем одно из центральных мест II тома занимает описание начальных моментов белого движения! Пред глазами читателя проходит целая галерея главнейших его деятелей. Тут и Корнилов, и Алексеев, и Лукомский, и Романовский, и Каледин, и Кутепов, и Чернецов, и многие другие. Портреты эти выписаны без враждебной тенденции, некоторые (например, Алексеев, Корнилов, Каледин) даже с известной симпатией — с той симпатией, которую способны ощущать победители к честным и достойным, но заблуждающимся побежденным. Есгь своего рода пикантность в этой панораме белых деятелей, изображенной пером писателя Советской России. Однако главный интерес книги, конечно, не в этой ее «сенсационной» стороне. Можно даже сказать больше: если бы интерес ее исчерпывался этой ее стороной, о книге можно бьшо бы ничего не говорить. Литературных достоинств эта часть книги не имеет никаких. И это тем более примечательно, что автор — человек несомненно одаренный; в его книге чувствуется иногда рука настоящего писателя.
Когда книгу начинаешь, пока читаешь ее первые десятки и даже сотни страниц, изложение буквально увлекает читателя. Стиль местами довольно неприятный. Там, где автор описывает природу — а это он делает довольно часто, — манера письма одновременно и груба и изощренна. Она не рождает в представлении читателя тех образов, которые старается вызвать писатель, а прежде всего раздражает. Но там, где автор описывает казачий быт во всей его, иногда звериной, простоте и вместе с тем общечеловеческой сложности, он овладевает читателем. У автора несомненно большая и зоркая память и острый и глубокий взгляд. Человеческая драма, в непритязательной бытовой оправе, с тем большей силой отпечатывается в сознании читателя, причем не только как острая фабула, но и как изображение жизни людей, становящихся постепенно близкими и родными читателю. Семья казака Мелехова, стоящая в центре изложения, живет под пером автора, и вы следите за судьбой ее членов, как за судьбой знакомых вам людей, воспринимаемых вами как яркие индивидуальности. Столь же выпуклыми чертами обрисована окружающая семью Мелехова казачья среда. Пред вами проходит масса лиц, но даже если это совершенно эпизодические встречи, вы запоминаете их, вы видите этих людей, и у вас ни на минуту не возникает сомнения в их подлинности. Портреты, живые портреты!
Но вот в этот близкий автору и ставший близким читателю казачий быт врывается сначала война, а потом революция. Увы! Мало-помалу как бы выветривается дарование автора. Изложение сохраняет яркость лишь пятнами, поскольку оно возвращается к бесхитростному изображению казачьего быта — будь то у казаков на родине, будь то в условиях военного времени. Но эти пятна становятся все реже и реже, отдельными бликами пестрея на сером, тусклом и лишь анекдотически порою занимательном фоне лживого и надуманного изображения людей и событий, связанных с войной и революцией.
Увлечение, с которым вы начали чтение романа, постепенно ослабевает и тускнеет. Вы уже не в силах с прежним вниманием читать эту выхолощенную прозу. Вами овладевает постепенно скука, и вы способны лишь, бегло просматривая, перелистывать кажущиеся уже теперь безчисленными страницы. Лишь моментами вы радостно останавливаетесь на какой-либо жанровой картинке, которая напоминает о прошлом вашем отрадном впечатлении.
Чем же объяснить такое явное, можно сказать, разительное падение автора? Самое естественное предположение сводилось бы к тому, что автор не справился с грандиозностью поставленной им задачи. Ему могло удаваться художественное изображение того, что ему родственно, но он мог потеряться перед явлениями войны и революции, его художественные возможности могли иссякнуть, поскольку автор стал подходить к явлениям жизни, ему чуждым. Нечто подобное, в смысле снижения ценности постепенно развертывающегося романа, можно было наблюдать в другом случае — в нашумевшем в свое время романе Гребенщикова «Чураевы». Там начальные главы, изображающие быт сибирских старообрядцев, были великолепны, но в дальнейшем, когда герои автора перекочевали в чуждую им среду, литературная значительность романа сильно сдала — хотя, конечно, далеко не в той мере, в какой по-никла литературная значительность «Тихого Дона». Там именно можно было говорить о понижении по указанной выше причине литературных достоинств романа. Здесь эти достоинства просто исчезли. И это объясняется именно тем, что случай Шолохова отнюдь не простой. Мы наблюдаем довольно часто встречающийся в литературе факт растерянности писателя пред менее известной ему средой, пред новыми большими явлениями, с которыми ему не удается художественно совладать. Так было, вероятно, с Гребенщиковым. Иначе обстоит дело с Шолоховым.
В случае Шолохова мы имеем необыкновенно яркий и наглядный пример того, как писательское художественное дарование никнет и даже начисто упраздняется в процессе подчинения автором своего дарования внешним, навязанным ему целям. Искусство не терпит лжи. В романе Шолохова наблюдается своеобразная чересполосица отрывков, исполненных внутренней правды и относящихся к подлинной художественной литературе, иногда довольно высокой ценности, и тенденциозной казенщины, в которой обнаруживается совершенная художественная безпомощность автора.
Если бы вопрос «тенденциозности» решался включением в роман каких-либо отделъных, пусть грубо тенденциозных, сцен, лишь внешне введенных в рамку повествования — можно было бы говорить именно о внешнем воздействии советского режима на творчество писателя. Это была бы своего рода взятка, заплаченная режиму за право быть художником в остальном изложении. В романе «Тихий Дон» автор является художником и только художником, пока он описывает далекий от политики казачий быт. Как только ему приходится сойти с этой «аполитической» позиции, он начинает лгать. Типичная большевицкая идеология начинает овладевать его пером. Если бы он верил в нее, то и здесь могла бы быть какая-то художественная правда. Ведь есть же несомненная художественная правда в пресловутой «Конармии» Бабеля! Пусть обвиняют некоторые большевики эту книгу в контрреволюционности, однако эта отвратительная книга несомненно отчетливо большевицкая книга и в ней дышит большевицкая же, пусть отвратительная и отталкивающая, но дышащая жизнью правда. У Шолохова исчезает житейская, бытовая правда и появляется казенно-тенденциозная, набившая такую оскомину у читателей советская литература, политическая макулатура, лишь внешне облеченная в форму беллетристического изложения. Живых людей заменяют манекены, говорящие речи на заданные темы в заданном направлении, люди, бывшие раньше живыми, начинают говорить прописями большевицки утвержденного образца. Если и сохраняется правда, то это уже правда не художественная, а, так сказать, протокольная. Подлинные факты, иногда даже документированные, с точными цитатами из «актов», сцены, внешне правдоподобные, быть может, сохранившиеся в памяти автора, им лично наблюдавшиеся и пережитые, — но все это не переплавилось в душе художника, не перемололось на мельнице его независимого творческого труда. На всем отпечаток тенденциозной недосказанности, или, напротив, тенденциозной подчеркнутости. Все внутренне лживо — и художественно безпомощно. Редко когда приходилось испытывать чувство такой острой обиды за автора. Вот уж подлинно — жертва большевицкого режима!
__________________________
И все же.
Если высказывания Марка Алданова в те давние времена, — а он сам был совсем неплохим романистом, но, разумеется, не чета Михаилу Александровичу, — есть во многом порождение вообще тогдашнего отношения "эмигрантской противобольшевистской" критики к литературе "просоветской", то безстыдная попытка составителя "Архипа" к "Колеса" представить Шолохова — плагиатором, да еще плагиатором-палачом, "получившим от чекистов рукопись убитого ими казачьего писателя" и т.д., — до этого никакой Алданов не дотянулся бы.
Все в прошлом. Нет никакой битвы "белых и красных" на литературных просторах. Словом, нет ничего, что сопровождало, — и порождало, — эмигрантские разносы того, что писалось в покинутой ими литературе. Алданов — в могиле. Ухудшилось самочувствие и другого сурового критика "советской" литературы Владимира Владимировича Набокова, вся проза которого, написанная на русском языке, — выросла даже не из Бабеля или Булгакова, или, скажем, блистательного А.Н. Толстого, а из грубоватой смеси Катаева и Пантелеймона Романова.
И тогда-то Александр Исаич с чьей-то подачи начинает свои литературоведческие операции, прикрываюсь анонимным профессором — Д*, вроде бы, не помню точно проставленных инициалов.
Забавно, что всей этой его антишолоховской эскападе — предшествовала появившаяся в ранних 70-х статья профессионального и остроумного эмигрантского историка Николая Ульянова. Покойный проф. Ульянов утверждал, на основании достаточно убедительного анализа исаических текстов, что их не мог написать один и тот же человек. Потому-то Н. Ульянов допускал существование некоего проекта "Солженицын", созданного чекистами (разумеется, "чекистов" здесь следует понимать собирательно и нарицательно — других слов эмигрантская словесность для подобных случаев просто не знала).
То-то и оно то.
Комментарии (1):
Блейз_2012
27-11-2008-09:59
удалить
Скоро 5 лет исполнится, как прочёл "Тихий Дон", давно надо его перечитать, отношение наверняка изменится. Но написан он почти безупречно, роман восхищает именно литературными достоинствами, исключительными по редкости. Хотя советскость портит местами, но на художественных качествах почти не отражается.
Сомнения к авторстве в основе своей чисто логические, к ним можно прийти самостоятельно и не читая пункты Солженицына. Они не зависят от дальнейших подтверждений и опровержений, в коих утонуть можно.
Сомнения к авторстве в основе своей чисто логические, к ним можно прийти самостоятельно и не читая пункты Солженицына. Они не зависят от дальнейших подтверждений и опровержений, в коих утонуть можно.
Комментарии (1):
вверх^
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Наша литературная критика | Everstti_Rymin - Дневник Everstti_Rymin |
Лента друзей Everstti_Rymin
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»