— There were only three people present at the examination — myself, Sergeyev and Medvedev. It was an uncanny, fearful, and never-to-be-forgotten experience. Medvedev, white as a sheet, sitting on a chair by the desk facing Sergeyev. The realization that he was about to die showed on his face. He knew that nothing could save him from his punishment for the crime of regicide. Medvedev, in a low excited voice, told of how the emperor had been killed, the empress, the sick Tsarevich Alexei, the grand duchesses, and their servants . . .

На допросе присутствовали лишь мы трое — я, Сергеев и Медведев. Это было непередаваемое по своей жути ощущение, его невозможно забыть. Медведев, мертенно-бледный, белее полотна, сидел на стуле напротив Сергеева. На его лице читалось предчувствие близкой смерти. Он знал — его уже ничто не спасет от возмездия за преступление цареубийства. Медведев рассказывал тихим взволнованным голосом, как были убиты император, императрица, больной Царевич Алексей, великие княжны и их слуги...

— . . . I am hurrying to let you know of the most deplor­able news I have just received. A short while ago Medvedev, the prisoner connected with the imperial case, fell ill with typhus, and on 25 March when he was already in the typhus block, he died. Before he was placed in the prison, a cell had been prepared according to my special instructions; despite the fact that there had been no illness in it, it was specially scrubbed down, because there had been a lot of illness in the same prison . . . Medvedev died on 25 March, but his death was only communicated to me by the head of the prison on 29 March. I was not informed at all of his illness . . . one cannot help wondering whether there was some sort of corruption in this mat­ter, and whether he disappeared or escaped with some­body's collaboration. This is only speculation, but with that in mind I gave the militia instructions to carry out a detailed inquest, giving personal orders to this end and demanding a death certificate ... in the light of the incorrect handling of the affair by the prison governor, I demanded through the prison in­spector to know why neither I nor Investigator Sokolov were informed of Medvedev's illness, and why we were told so late of his death . . . this is also unsatis­factory because, although he was questioned thoroughly according to what facts were known at the time, he should have been questioned a second time . . .

— . . . Спешу сообщить крайне прискорбное известие, только что полученное мной. Недавно заключенный Меведев, замешанный в Царском Деле, заболел тифом и скончался 25 марта в тифозном бараке. Перед тем, как он был доставлен в тюрьму, для него была приготовлена, согласно моим инструкциям, одиночная камера, и возможность инфекции была исключена, камеру буквально выскребли, ведь в тюрьме свирепствовала эпидемия... Медведев умер 25 марта, однако о его смерти мне было сообщено начальником тюрьмы лишь 29-го. О его болезни мне ничего не доложили... поневоле задумаешься, не подстроена ли вся эта темная подозрительная история с его смертью: не иcчез ли Медведев, не сумел ли он бежать с чьей-то помощью. Это всего лишь предположение, но именно это я имел в виду, когда отдал милиции распоряжение провести тщательное расследование случившегося и потребовал представить свидетельство о смерти... в свете неправильного отношения к призошедшему начальника тюрьмы, я потребовал через тюремного инспектора объяснений, почему ни мне, ни следователю Сoколову не было доложено о болезни Медведева и почему нам так поздно сообщили о его смерти... все это так некстати еще и потому, что хоть Медведев и был тщательно допрошен по поводу известных в то время обcтоятельств дела, его должны были допросить второй раз...