Царское Дело — IX. Свидетели и вещдоки. Приложение
30-10-2008 21:30
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
И концовка "Гибели богов".
GÖTTERDÄMMERUNG
В комнате, где еще недавно слышались стоны и крики умирающих, воцарилась мертвая тишина. В приступе пьяного бреда Ермаков, размахивая своим окровавленным штыком, неверными шагами бродил по комнате, вонзая клинок в трупы тех, кого он особенно люто ненавидел. Подойдя к безжизненному телу императора, он вонзил в него штык с такой силой и яростью, что клинок, пробив грудную клетку, раздробил кости и пришпилил Николая к половице. Повернувшись к императрице, палач несколько раз вонзил ей штык в живот и в грудь. Один из ударов оказался настолько силен, что раздробил ребра и расколол позвоночник.
Юровский и Кудрин, обходя комнату, щупали пульс у своих жертв. Юровский в 1922 г. писал: «Проверив пульс и убедившись, что все мертвы, я приказал своим людям начать вынос тел». Вся эта кровавая бойня продолжалась меньше десяти минут.
Крестьянин Виктор Буйвид, живший в подвале дома Попова на противоположной стороне Вознесенского переулка, в начале третьего часа ночи вышел на улицу. Ему стало дурно. Он остановился в саду, и у него начался приступ тошноты. Через несколько минут он услышал «глухие залпы; их было около пятнадцати. Это были не винтовочные выстрелы. Они доносились из Ипатьевского дома и звучали приглушенно, словно из подвала». Спустя несколько минут раздались три или четыре одиночных выстрела. Опасаясь худшего, Буйвид поспешил вернуться к себе домой.
Другие горожане тоже слышали стрельбу. Павел Медведев, которого Юровский спешно послал в дом Попова за людьми, которым предстояло вынести трупы из дома и погрузить их на грузовик, был уже на середине Вознесенского переулка, когда услышал, как позади, в подвале, грянули два или три выстрела. Несколько охранников, в том числе Добрынин и Иван Старков, кинулись к нему и принялись расспрашивать о том, что творится в Ипатьевском доме, а затем бросились рассказывать новости своим приятелям. Вскоре эти люди оказались в Ипатьевском доме. Сталкиваясь с членами расстрельной команды, они сердито кричали им в лицо: «Убийцы!», «Мясники!» Трое караульных из числа внешней охраны, стоявших на часах — это были Лесников, Клещев и Дерябин, — были настолько подавлены случившимся, что оставили свои посты. Четвертый, Брусянин, заглянув в комнату, где было совершено убийство, был до такой степени поражен зрелищем окровавленных трупов, что с криком выбежал вон из Ипатьевского дома. Ермаков провел пришедших по коридору, который, как он вспоминал, был «полон солдат. Некоторым из них стало дурно при виде такого обилия крови, и им пришлось выйти на двор».
Юровский приказал охранникам выносить тела и укладывать их в грузовик. «Мы заметили, — писал он впоследствии, — что все они были в крови. Я немедленно приказал взять брезент защитного цвета и постелить его в кузове грузовика». Тела укладывали поверх него. К тому времени из гостиницы «Америка» прибыл Петр Войков. Войдя в подвал, он был поражен жутким зрелищем и впоследствии писал: «Тела лежали безпорядочно; глаза их были широко раскрыты от ужаса, одежда сплошь залита кровью. Пол был скользким, как каток, от вытекших мозгов и запекшейся крови».
Выйдя во двор, Кудрин увидел Голощекина, который предупредил его, что, идя по Вознесенской площади, он явственно слышал выстрелы и крики, доносившиеся с нижнего этажа. Поднявшись по лестнице на второй этаж, они увидели Ортино, любимого бульдога царевны Татьяны, который метался наверху. Как только дверь открыли, пес опрометью бросился вниз на поиски своей хозяйки. Стоявший неподалеку солдат ударил его штыком, поддел еще трепещущее тело и бросил его в кузов «Фиата». «Собаке собачья смерть!» — так прокомментировал этот эпизод Голощекин.
Все были поглощены одной мыслью: как лучше вынести тела жертв. Юровский велел Кудрину просто завернуть трупы в простыни, выносить их по одному из комнаты и складывать в кузов «Фиата». Вынос трупов начался с передней части комнаты, где произошло убийство. Первым решили вынести тело Николая. Как писал Александр Стрекотин, он видел, что, когда охранники выносили тело государя, за ними неотступно шел Кудрин. После выноса нескольких первых тел простыни пропитались кровью. Когда на простыню уложили тело доктора Боткина, оно просто выскользнуло из рук охранников и тяжело упало обратно на пол. Кто-то, вспоминал Юровский, «посоветовал сделать носилки. Мы сняли оглобли с саней, стоявших на дворе, и натянули между ними простыню». Простыню, как писал впоследствии Кудрин, наспех привязали к оглоблям веревками.
По ходу операции Юровский приказал Кудрину лично проследить за выносом тел. Сам же он поспешно поднялся на второй этаж и, зайдя к себе в комендантскую, закрыл за собой двери. События той ночи оказались для него слишком тяжелым испытанием; через несколько минут его нашли лежащим на диване. На лбу у него лежал холодный компресс.
Юровский и Кудрин в один голос утверждали, что они проверили тела убитых и не обнаружили никаких признаков жизни. Если это так, то это была очень поспешная и наверняка не слишком тщательная процедура. Дело в том, что после окончания расстрела как минимум несколько жертв были еще живы. Когда тела начали выносить из Ипатьевского дома и охранники подняли одну из дочерей императора, вспоминал Стрекотин, «она вскрикнула и закрыла лицо руками. Другая дочь тоже была еще жива. Стрелять в них было уже нельзя, потому что охранник вбежал с улицы в дом и заявил, что выстрелы могут услышать все, кто живет по соседству». Войков, стоявший в коридоре, видел, что одна из великих княжон выплевывала кровь изо рта; из ее горла вырывались странные гортанные звуки. При виде этого его затошнило, и он поспешно выбежал из комнаты.
Охранники перепугались. Нервы у некоторых солдат окончательно сдали, и они бросились прочь, задыхаясь от приступов тошноты и пытаясь найти спасение от стонов, доносившихся от окровавленных тел. «Ермаков, — вспоминал Стрекотин, — схватил винтовку со штыком и начал неистово колоть им тех, кто еще был жив». Штык упорно проскальзывал, не вонзаясь в тела, но Ермаков, как одержимый, продолжал наносить все новые и новые удары. Наконец, он схватил винтовку за ствол и начал орудовать ею, как дубиной. Он бил прикладом по головам до тех пор, пока стоны не прекратились. «Это позор для нас, — впоследствии говорил Войков, — что они не погибли сразу же, а приняли столь ужасную смерть».
Когда Кудрин вышел, некоторые солдаты начали обшаривать окровавленные трупы. Андрей Стрекотин впоследствии признавался Филиппу Проскурякову, что он тоже участвовал в этом мародерстве и вытащил у доктора Боткина часы. Лахер, обшаривший карманы кителя императора, нашел мундштук для папирос. Кудрин описывал эту сцену так: «Красногвардейцы снимали с трупов кольца, браслеты и часы и рассовывали их по своим карманам».
Кудрин поднялся наверх по лестнице черного хода, громко окликая Юровского. Он нашел коменданта в его кабинете. Кудрин поспешно сообщил Юровскому о том, что творится внизу. «Я понял, — писал Юровский, — что они [Романовы. — Пер.], видимо, имели при себе много ценных вещей». На какой-то момент Юровский задумался в нерешительности, не зная, как поступить. Затем, приняв решение, он сбежал вниз по лестнице и поспешил в комнату, где произошло убийство. Там он потребовал, чтобы все те, кто забрал личные вещи с трупов убитых, немедленно сдали их. После того, как двое мародеров отказались возвратить украденные ими ценности, Юровский пригрозил расстрелять на месте всякого, кто будет заниматься мародерством, и выпроводил этих двоих из дома.
Кудрин, однако, заметил, что в мародерстве было замешано значительно больше охранников. По воспоминаниям Юровского, он сам решил изъять похищенные ценности у всех без исключения. Они с Никулиным вызвали в комендантскую всех и потребовали сдать украденное. В числе вызванных были участвовавшие в расстреле Кудрин и, как вспоминал Стрекотин, те охранники, которые в ту ночь стояли на посту, включая его самого, а также все те, кто прибежал в дом, услышав звуки выстрелов. А внизу, на первом этаже и на дворе, лежали трупы убитых; некоторые из них были завернуты в простыни и уложены в кузов «Фиата», другие, обернутые в окровавленные одеяла, пока лежали в коридоре, третьи все еще оставались в комнате, на месте убийства. По свидетельству Кудрина, в грузовике находились только Сергей Люханов и Голощекин; а на первом этаже среди трупов убитых, пошатываясь, бродили члены наружной охраны, потрясенные случившимся.
Когда все участники бойни собрались в его кабинете, Юровский обратился к ним со словами: «Все те, кто взял Ценности с тел Романовых, должны сложить их на мой стол. Даю вам тридцать секунд на размышление. После этого я обыщу вас всех. Тот, кто попытается что-то утаить, будет немедленно расстрелян». Как вспоминал Кудрин, векоре на столе появилась груда золота; тут были и бриллиантовые броши, и жемчужные ожерелья, и обручальные кольца, и бриллиантовые булавки, и золотые карманные часы.
«Мы просто хотели взять что-нибудь на память об этом деле», — заявили некоторые охранники.
На темном дворе Ипатьевского дома стоял «Фиат»; в кузове которого находился мрачный груз. «Я подошел к грузовику и опять пересчитал тела, — вспоминал Кудрин, — все одиннадцать были на месте, и накрыл их свободным краем брезента».
Наконец во дворе появился Юровский. «Хотя я надеялся, — писал он впоследствии, — что смогу возложить остальную часть дела на товарища Ермакова, мне стало ясно, что он не сможет справиться с этим делом должным образом. Поэтому я решил поехать с ними. Никулина я оставил в доме, чтобы он объяснил охранникам, которые не несли дежурства и не знали о случившемся, что здесь произошло». Юровский сел в кабину рядом с Ермаковым и Люхановым. В кузов грузовика, как вспоминал Юровский, сели трое солдат наружной охраны. Любопытно, что, кроме Сомса и Лахера, там находился и Верхас, один из тех, кто час назад отказался стрелять в женщин и детей.
Люханов завел мотор «Фиата», и грузовик медленно выехал по пологому проезду со двора Ипатьевского дома на Вознесенский проспект. Он поехал по широкой, совершенно пустынной улице, на которой не было ни души. Ночной постовой Петр Чечегов, стоявший на посту на Вознесенском проспекте примерно в полумиле от Ипатьевского дома, услышал шум мотора приближавшегося грузовика, гулко раздававшийся в пустынном городе. Не доезжая до его поста, грузовик повернул в сторону Верх-Исетска и Коптяковского леса. Чечегов взглянул на часы: было ровно три часа ночи.
___________________
От Редакции.Надо бы было поставить рубрику "На сон грядущим".
Каково?
Да это же почти пародия. С первой же страницы в стиле Стивена Лекока: "Была бурная грозовая ночь где-то на севере Шотландии. Врочем, и в Восточной Ирландии погода быля ничуть не лучше. Что же касается нашего романа, то его действие протекало в Западной Англии".
Но именно этот пародийный, а на самом деле — "народный" стиль хорошо демонстрирует дефекты всех записок и мемуаров. Авторы, по необходимости, силятся найти резон, логику там, где их нет и быть не может. Нельзя найти минимальное оправдание тому, что расстрел 11 человек, который, якобы, пытались скрыть, производили, можно сказать, в центре города, тихой летней ночью. В двух шагах от британского консульства, где сидел заброшенный нелегалом Джеймс Бонд — капитан Дигби-Джонс, никаких выстрелов и криков не слыхавший?
Именно оправданиями этого "фантазма" и занимается автор записок Юровского: "Мы, мол, никогда такими делами не занимались". Какими таким делами? — расстрелами? И весьма занимались. Вывезти группу безоружных людей, половина которых — женщины, пускай в то же самое "урочище", или куда угодно, хоть до Перми — вырыть яму, или и в самом деле, использовать старую шахту, болото, овражек в качестве могильника — и все. Да на тот же Верх-Исетский завод вывезти, где печи и плавильни в полном распоряжении — и никаких следов, и не надо ночью по болотам таскаться с керосином и кислотой.
И, действительно, никто и никогда бы ничего не узнал. Т.е. было бы внятно, что судьба Царской Семьи - скорее всего, ужасна; однако ж, — никаких чудом уцелевших ГОР вещественных доказательств, включая секретные телеграммы, списки охранников, никаких кострищ, никаких челюстей и пальцев д-ра Боткина.
Нас так приучили к этой, — достаточно примитивной, — лжи, что для возбуждения хотя бы легкого скепсиса, нам необходимо что-то простенькое. К примеру, американский лоточный "documentary" для среднего школьного возраста.
Вместо простейшего, прекрасно применявшегося "уральцами", чекистами, "доборовольцами" и проч. под. публикой проверенного способа — избирается что-то несусветное, какой-то зловещий ярмарочный балаган с пальбой, морями крови, кострами, двухдневным оцеплением, на которое просто не могли не обратить внимание местные жители.
Юровский и Кудрин, обходя комнату, щупали пульс у своих жертв. Юровский в 1922 г. писал: «Проверив пульс и убедившись, что все мертвы, я приказал своим людям начать вынос тел». Вся эта кровавая бойня продолжалась меньше десяти минут.
Крестьянин Виктор Буйвид, живший в подвале дома Попова на противоположной стороне Вознесенского переулка, в начале третьего часа ночи вышел на улицу. Ему стало дурно. Он остановился в саду, и у него начался приступ тошноты. Через несколько минут он услышал «глухие залпы; их было около пятнадцати. Это были не винтовочные выстрелы. Они доносились из Ипатьевского дома и звучали приглушенно, словно из подвала». Спустя несколько минут раздались три или четыре одиночных выстрела. Опасаясь худшего, Буйвид поспешил вернуться к себе домой.
Другие горожане тоже слышали стрельбу. Павел Медведев, которого Юровский спешно послал в дом Попова за людьми, которым предстояло вынести трупы из дома и погрузить их на грузовик, был уже на середине Вознесенского переулка, когда услышал, как позади, в подвале, грянули два или три выстрела. Несколько охранников, в том числе Добрынин и Иван Старков, кинулись к нему и принялись расспрашивать о том, что творится в Ипатьевском доме, а затем бросились рассказывать новости своим приятелям. Вскоре эти люди оказались в Ипатьевском доме. Сталкиваясь с членами расстрельной команды, они сердито кричали им в лицо: «Убийцы!», «Мясники!» Трое караульных из числа внешней охраны, стоявших на часах — это были Лесников, Клещев и Дерябин, — были настолько подавлены случившимся, что оставили свои посты. Четвертый, Брусянин, заглянув в комнату, где было совершено убийство, был до такой степени поражен зрелищем окровавленных трупов, что с криком выбежал вон из Ипатьевского дома. Ермаков провел пришедших по коридору, который, как он вспоминал, был «полон солдат. Некоторым из них стало дурно при виде такого обилия крови, и им пришлось выйти на двор».
Юровский приказал охранникам выносить тела и укладывать их в грузовик. «Мы заметили, — писал он впоследствии, — что все они были в крови. Я немедленно приказал взять брезент защитного цвета и постелить его в кузове грузовика». Тела укладывали поверх него. К тому времени из гостиницы «Америка» прибыл Петр Войков. Войдя в подвал, он был поражен жутким зрелищем и впоследствии писал: «Тела лежали безпорядочно; глаза их были широко раскрыты от ужаса, одежда сплошь залита кровью. Пол был скользким, как каток, от вытекших мозгов и запекшейся крови».
Выйдя во двор, Кудрин увидел Голощекина, который предупредил его, что, идя по Вознесенской площади, он явственно слышал выстрелы и крики, доносившиеся с нижнего этажа. Поднявшись по лестнице на второй этаж, они увидели Ортино, любимого бульдога царевны Татьяны, который метался наверху. Как только дверь открыли, пес опрометью бросился вниз на поиски своей хозяйки. Стоявший неподалеку солдат ударил его штыком, поддел еще трепещущее тело и бросил его в кузов «Фиата». «Собаке собачья смерть!» — так прокомментировал этот эпизод Голощекин.
Все были поглощены одной мыслью: как лучше вынести тела жертв. Юровский велел Кудрину просто завернуть трупы в простыни, выносить их по одному из комнаты и складывать в кузов «Фиата». Вынос трупов начался с передней части комнаты, где произошло убийство. Первым решили вынести тело Николая. Как писал Александр Стрекотин, он видел, что, когда охранники выносили тело государя, за ними неотступно шел Кудрин. После выноса нескольких первых тел простыни пропитались кровью. Когда на простыню уложили тело доктора Боткина, оно просто выскользнуло из рук охранников и тяжело упало обратно на пол. Кто-то, вспоминал Юровский, «посоветовал сделать носилки. Мы сняли оглобли с саней, стоявших на дворе, и натянули между ними простыню». Простыню, как писал впоследствии Кудрин, наспех привязали к оглоблям веревками.
По ходу операции Юровский приказал Кудрину лично проследить за выносом тел. Сам же он поспешно поднялся на второй этаж и, зайдя к себе в комендантскую, закрыл за собой двери. События той ночи оказались для него слишком тяжелым испытанием; через несколько минут его нашли лежащим на диване. На лбу у него лежал холодный компресс.
Юровский и Кудрин в один голос утверждали, что они проверили тела убитых и не обнаружили никаких признаков жизни. Если это так, то это была очень поспешная и наверняка не слишком тщательная процедура. Дело в том, что после окончания расстрела как минимум несколько жертв были еще живы. Когда тела начали выносить из Ипатьевского дома и охранники подняли одну из дочерей императора, вспоминал Стрекотин, «она вскрикнула и закрыла лицо руками. Другая дочь тоже была еще жива. Стрелять в них было уже нельзя, потому что охранник вбежал с улицы в дом и заявил, что выстрелы могут услышать все, кто живет по соседству». Войков, стоявший в коридоре, видел, что одна из великих княжон выплевывала кровь изо рта; из ее горла вырывались странные гортанные звуки. При виде этого его затошнило, и он поспешно выбежал из комнаты.
Охранники перепугались. Нервы у некоторых солдат окончательно сдали, и они бросились прочь, задыхаясь от приступов тошноты и пытаясь найти спасение от стонов, доносившихся от окровавленных тел. «Ермаков, — вспоминал Стрекотин, — схватил винтовку со штыком и начал неистово колоть им тех, кто еще был жив». Штык упорно проскальзывал, не вонзаясь в тела, но Ермаков, как одержимый, продолжал наносить все новые и новые удары. Наконец, он схватил винтовку за ствол и начал орудовать ею, как дубиной. Он бил прикладом по головам до тех пор, пока стоны не прекратились. «Это позор для нас, — впоследствии говорил Войков, — что они не погибли сразу же, а приняли столь ужасную смерть».
Когда Кудрин вышел, некоторые солдаты начали обшаривать окровавленные трупы. Андрей Стрекотин впоследствии признавался Филиппу Проскурякову, что он тоже участвовал в этом мародерстве и вытащил у доктора Боткина часы. Лахер, обшаривший карманы кителя императора, нашел мундштук для папирос. Кудрин описывал эту сцену так: «Красногвардейцы снимали с трупов кольца, браслеты и часы и рассовывали их по своим карманам».
Кудрин поднялся наверх по лестнице черного хода, громко окликая Юровского. Он нашел коменданта в его кабинете. Кудрин поспешно сообщил Юровскому о том, что творится внизу. «Я понял, — писал Юровский, — что они [Романовы. — Пер.], видимо, имели при себе много ценных вещей». На какой-то момент Юровский задумался в нерешительности, не зная, как поступить. Затем, приняв решение, он сбежал вниз по лестнице и поспешил в комнату, где произошло убийство. Там он потребовал, чтобы все те, кто забрал личные вещи с трупов убитых, немедленно сдали их. После того, как двое мародеров отказались возвратить украденные ими ценности, Юровский пригрозил расстрелять на месте всякого, кто будет заниматься мародерством, и выпроводил этих двоих из дома.
Кудрин, однако, заметил, что в мародерстве было замешано значительно больше охранников. По воспоминаниям Юровского, он сам решил изъять похищенные ценности у всех без исключения. Они с Никулиным вызвали в комендантскую всех и потребовали сдать украденное. В числе вызванных были участвовавшие в расстреле Кудрин и, как вспоминал Стрекотин, те охранники, которые в ту ночь стояли на посту, включая его самого, а также все те, кто прибежал в дом, услышав звуки выстрелов. А внизу, на первом этаже и на дворе, лежали трупы убитых; некоторые из них были завернуты в простыни и уложены в кузов «Фиата», другие, обернутые в окровавленные одеяла, пока лежали в коридоре, третьи все еще оставались в комнате, на месте убийства. По свидетельству Кудрина, в грузовике находились только Сергей Люханов и Голощекин; а на первом этаже среди трупов убитых, пошатываясь, бродили члены наружной охраны, потрясенные случившимся.
Когда все участники бойни собрались в его кабинете, Юровский обратился к ним со словами: «Все те, кто взял Ценности с тел Романовых, должны сложить их на мой стол. Даю вам тридцать секунд на размышление. После этого я обыщу вас всех. Тот, кто попытается что-то утаить, будет немедленно расстрелян». Как вспоминал Кудрин, векоре на столе появилась груда золота; тут были и бриллиантовые броши, и жемчужные ожерелья, и обручальные кольца, и бриллиантовые булавки, и золотые карманные часы.
«Мы просто хотели взять что-нибудь на память об этом деле», — заявили некоторые охранники.
На темном дворе Ипатьевского дома стоял «Фиат»; в кузове которого находился мрачный груз. «Я подошел к грузовику и опять пересчитал тела, — вспоминал Кудрин, — все одиннадцать были на месте, и накрыл их свободным краем брезента».
Наконец во дворе появился Юровский. «Хотя я надеялся, — писал он впоследствии, — что смогу возложить остальную часть дела на товарища Ермакова, мне стало ясно, что он не сможет справиться с этим делом должным образом. Поэтому я решил поехать с ними. Никулина я оставил в доме, чтобы он объяснил охранникам, которые не несли дежурства и не знали о случившемся, что здесь произошло». Юровский сел в кабину рядом с Ермаковым и Люхановым. В кузов грузовика, как вспоминал Юровский, сели трое солдат наружной охраны. Любопытно, что, кроме Сомса и Лахера, там находился и Верхас, один из тех, кто час назад отказался стрелять в женщин и детей.
Люханов завел мотор «Фиата», и грузовик медленно выехал по пологому проезду со двора Ипатьевского дома на Вознесенский проспект. Он поехал по широкой, совершенно пустынной улице, на которой не было ни души. Ночной постовой Петр Чечегов, стоявший на посту на Вознесенском проспекте примерно в полумиле от Ипатьевского дома, услышал шум мотора приближавшегося грузовика, гулко раздававшийся в пустынном городе. Не доезжая до его поста, грузовик повернул в сторону Верх-Исетска и Коптяковского леса. Чечегов взглянул на часы: было ровно три часа ночи.
___________________
От Редакции.Надо бы было поставить рубрику "На сон грядущим".
Каково?
Да это же почти пародия. С первой же страницы в стиле Стивена Лекока: "Была бурная грозовая ночь где-то на севере Шотландии. Врочем, и в Восточной Ирландии погода быля ничуть не лучше. Что же касается нашего романа, то его действие протекало в Западной Англии".
Но именно этот пародийный, а на самом деле — "народный" стиль хорошо демонстрирует дефекты всех записок и мемуаров. Авторы, по необходимости, силятся найти резон, логику там, где их нет и быть не может. Нельзя найти минимальное оправдание тому, что расстрел 11 человек, который, якобы, пытались скрыть, производили, можно сказать, в центре города, тихой летней ночью. В двух шагах от британского консульства, где сидел заброшенный нелегалом Джеймс Бонд — капитан Дигби-Джонс, никаких выстрелов и криков не слыхавший?
Именно оправданиями этого "фантазма" и занимается автор записок Юровского: "Мы, мол, никогда такими делами не занимались". Какими таким делами? — расстрелами? И весьма занимались. Вывезти группу безоружных людей, половина которых — женщины, пускай в то же самое "урочище", или куда угодно, хоть до Перми — вырыть яму, или и в самом деле, использовать старую шахту, болото, овражек в качестве могильника — и все. Да на тот же Верх-Исетский завод вывезти, где печи и плавильни в полном распоряжении — и никаких следов, и не надо ночью по болотам таскаться с керосином и кислотой.
И, действительно, никто и никогда бы ничего не узнал. Т.е. было бы внятно, что судьба Царской Семьи - скорее всего, ужасна; однако ж, — никаких чудом уцелевших ГОР вещественных доказательств, включая секретные телеграммы, списки охранников, никаких кострищ, никаких челюстей и пальцев д-ра Боткина.
Нас так приучили к этой, — достаточно примитивной, — лжи, что для возбуждения хотя бы легкого скепсиса, нам необходимо что-то простенькое. К примеру, американский лоточный "documentary" для среднего школьного возраста.
Вместо простейшего, прекрасно применявшегося "уральцами", чекистами, "доборовольцами" и проч. под. публикой проверенного способа — избирается что-то несусветное, какой-то зловещий ярмарочный балаган с пальбой, морями крови, кострами, двухдневным оцеплением, на которое просто не могли не обратить внимание местные жители.
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Царское Дело — IX. Свидетели и вещдоки. Приложение | Everstti_Rymin - Дневник Everstti_Rymin |
Лента друзей Everstti_Rymin
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»