Царское Дело — IX. Свидетели и вещдоки. Приложение
30-10-2008 21:14
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
А вот и финальная часть "Гибели богов". Надо понимать, название своего сжатого литературного пересказа свода тайных мемуаров авторы позаимствовали у Р.Вагнера, нечто нордическо-богоборческое. (Прим. пер.)
GÖTTERDÄMMERUNG
Пленникам понадобилось минут сорок пять, чтобы умыться и одеться. «Я не хотел причинять им излишние страдания, — писал впоследствии комендант, — и сказал Боткину, что у них вдоволь времени, чтобы одеться». Пока Юровский сидел у себя в комендантской, Ермаков расхаживал по коридору, прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за закрытых дверей. «Я слышал, как они ходили у себя в спальне, одевались и разговаривали между собой», — вспоминал он в своих мемуарах. Наконец, примерно в начале третьего ночи, Романовы вышли из своих комнат. Никто из них не проявлял беспокойства и, как вспоминал Алексей Кабанов, «никто ничего не говорил». Первым вышел император Николай; он нес на руках царевича Алексея. Оба они, по словам Павла Медведева, были одеты в мундиры; на головах у них были фуражки. За ними следовала императрица Александра, шелестя юбками и тяжело опираясь на палку. За ней шли великие княжны: Ольга, Татьяна, Мария и, по словам Кудрина, «круглощекая Анастасия». Все царевны были в белых блузках и черных юбках; ни жакетов, ни шапочек на них не было. Анна Демидова несла две подушки; в них были зашиты небольшие металлические шкатулки с драгоценностями императрицы и ее дочерей. За Демидовой следовали доктор Боткин, Алексей Трупп и Иван Харитонов. «Хотя я предупреждал их [Царскую Семью. — Пер.] через Боткина, чтобы они не брали с собой никаких вещей, — писал впоследствии Юровский, — они все же захватили всякие вещицы, подушечки, сумочки и так далее». Наверху Романовы оставили трех своих собак; описывая убийство, никто из убийц не упоминает в своих воспоминаниях ни о королевском спаниеле Джемми, ни об английском спаниеле Джое, ни о французском бульдоге Ортино.
Юровский провел пленников по всему коридору второго этажа Ипатьевского дома и спустился с ними вниз по лестнице черного хода. «На лестничной площадке, — вспоминал Кудрин, — стояли чучела медведицы с двумя медвежатами. Проходя мимо них и спускаясь по лестнице, они [члены Царской Семьи. — Пер.] по какой-то непонятной причине все как один перекрестились». Спустившись на первый этаж, император обернулся к своей семье и сказал: «Ну, вот, мы покидаем этот дом».
Следуя за Юровским, Романовы прошли через двойные двери внизу у лестницы и оказались на нижней площадке, а затем через боковые двери вышли во двор. Юровский отпер вторые двойные двери и жестом пригласил пленников в нижнюю комнату, куда вели несколько ступенек, провел через несколько коридоров, миновал комнату охраны и повел к противоположной стороне дома. Выглянув из окна комнаты, где должен был быть произведен расстрел, Нетребин наблюдал за Романовыми. «Николай был спокоен и молчал, — вспоминал он. — За ним шла его жена, очень худая; ее седые волосы были в беспорядке: ведь ее разбудили так рано. Увидев нас, она поглядела на нас так, словно ожидала, что мы поклонимся ей». «Ольга, надменная, как и ее мать, и тоже одни кожа и кости», шла впереди трех своих сестер, которые «как обычно, приветливо улыбнулись нам».
На южной стороне нижнего этажа Юровский открыл двойные двери, которые вели в подвальную кладовую, где было решено произвести расстрел, и жестом пригласил пленников входить. «Романовы, — вспоминал он, — даже не догадывались, что происходит». Разбуженные посреди ночи, когда они крепко спали, члены царской семьи в полусонном состоянии вошли в комнату. Единственная электрическая лампочка, освещавшая комнату, давала так мало света, вспоминал Кудрин, что две женщины, стоявшие возле запертой двери, походили на силуэты призраков. Ясно видны были лишь две большие белые подушки, которые держала в руках горничная. Комната было совершенно пуста. Войдя, императрица Александра обернулась и спросила: «Почему здесь нет стульев? Разве нам запрещено сидеть?» Юровский приказал принести два стула, «два последних трона обреченной династии», как писал Кудрин. Александра села на первый стул, стоявший у арочного окна, «а на второй, стоявший в середине комнаты, Николай осторожно усадил своего сына, — вспоминал Юровский, — а сам встал прямо перед ним, заслонив его». Трупп и Харитонов прислонились к северной стене, а Боткин встал рядом с царевичем Алексеем. Демидова прошла вперед, в дальний юго-восточный угол, и остановилась у запертых дверей в кладовую. Четыре великие княжны встали рядом с матерью: Татьяна — позади императрицы, за ней — Анастасия; Ольга и Мария прислонились к стене кладовой. Когда все жертвы собрались перед ним, комната, вспоминал Юровский, «вдруг оказалась совсем тесной».
Юровский объявил пленникам, что им придется подождать прибытия грузовика, и исчез. Не успел комендант закрыть дверь и выйти из комнаты, как Кудрин, обернувшись, поглядел через плечо назад. «Романовы были совершенно спокойны и ничего не подозревали», — вспоминал он. Ему вторит Алексей Кабанов: «Все они глядели на дверь».
Отыскав Ермакова, Юровский велел сбегать на ту сторону Вознесенского проспекта за грузовиком. Голощекин куда-то исчез; Ермаков нашел его о чем-то разговаривающим с Люхановым. Люханов расхаживал взад и вперед, а Голощекин нервно курил. По распоряжению Ермакова Люханов сел в кабину и быстро перегнал «Фиат» на другую сторону проспекта, а затем въехал через открытые ворота на двор. Поскольку двор находился на склоне и угол наклона был достаточно ощутим, Люханов решил подать грузовик задом к самым дверям; он опасался, что под тяжестью трупов грузовик не сможет выехать со двора задом и развернуться. Это означало, что тела надо было выносить из комнаты, находившейся на противоположной, южной стороне дома, то есть их надо было пронести по лабиринту комнат нижнего этажа, а затем перенести еще футов на 40 (12 м), прежде чем сложить их в кузов грузовика. Встав на указанном месте, Люханов по приказу Юровского завел двигатель, чтобы заглушить звуки выстрелов в подвале.
Через несколько минут Юровский, проверив, на месте ли грузовик, вернулся на нижний этаж, где собрал всех членов расстрельной команды и повел их по коридору к двойным дверям комнаты, где находились Романовы. За дверью царила «полная тишина», так что был слышен только рокот мотора «Фиата», доносившийся со двора. Рокот мотора был настолько громким, вспоминал Юровский, что в оконных рамах дребезжали стекла. Было 2 часа 15 минут ночи.
Распахнув дверь, Юровский быстрым шагом вошел в комнату. За ним последовали члены расстрельной команды; сгрудившись за спиной Юровского, они глядели на пленников. «Николай II, императрица и Боткин, — вспоминал Кудрин, — пристально уставились на нас. Мы были для них людьми новыми, незнакомыми». Никулин встал слева от Юровского, заняв место прямо напротив цесаревича; по другую сторону от Юровского, напротив императрицы, стояли Кудрин и Ермаков. Эти четверо образовали первый ряд палачей; остальные члены команды, писал Алексей Кабанов, «стояли у дверного проема, и им пришлось стрелять через плечо тех, кто стоял впереди нас». Выглянув из-за спин своих товарищей, Нетребин заметил царевича Алексея, «больного и бледного как воск», который глядел на убийц «умными, любопытными глазами». «Мне вдруг подумалось, какой короткой была его печальная жизнь, — писал Нетребин, — и я помолился про себя, чтобы мы не дали промаха».
«Я приказал пленникам встать», — писал Юровский. Императрица поднялась, «в глазах у нее блеснул гнев», как вспоминал Кудрин. Когда все было готово, Юровский повернулся к Николаю, который пристально смотрел на него.
— Николай Александрович, ваши родственники старались вас спасти, но этого им не пришлось, — громко объявил он. — И мы принуждены вас сами расстрелять.
— О Боже! — воскликнул Николай. — Боже мой! Что-что?
Он обернулся лицом к своей семье, и в комнате раздались крики: «О Боже! Нет!» Казалось, никто не понимал, что же здесь происходит.
— Значит, мы никуда не едем? — спросил Боткин. Николай, по свидетельству Никулина, «даже не мог понять, что происходит». Он повернулся к Юровскому и сказал:
— Я вас не понял. Прочтите еще раз.
Юровский взволнованным голосом опять прочел скомканный листок бумаги, который он сжимал в руке. Теперь остальные все поняли; императрица и Ольга Александровна начали креститься, а Николай словно оцепенел. Он опять поглядел на Юровского и повторил:
— Что-что?
— А вот что! — ответил Юровский, вытаскивая пистолет... Его палец нащупал спусковой крючок; оглушительно грянул выстрел, и первая пуля попала Николаю в грудь. «Он вдруг пошатнулся», — вспоминал Андрей Стрекотин. А через мгновение защитная рубаха императора покрылась кровью; все десятеро убийц в упор расстреляли своего бывшего Государя. «Я стрелял в Николая, — писал впоследствии Юровский, — и все остальные тоже стреляли в него». Кудрин, стрелявший с такого же расстояния, что и Юровский, быстро сделал один за другим пять выстрелов, целясь в Николая, который, как вспоминал Стрекотин, еще «стоял, вздрагивая при каждом выстреле, поражавшем его». Три из этих ран, с левой стороны груди, были смертельными; пули пробили грудную клетку Николая, угодив в область предсердия, пробив сердце и выйдя навылет со стороны спины. «Широко раскрыв глаза, — вспоминал Алексей Кабанов, — Николай покачнулся вперед и рухнул на пол».
Все стрелявшие целились в Николая, вопреки приказу Юровского, распорядившегося, чтобы каждый стрелял в свою заранее намеченную жертву. «Казалось, никто не понял моих распоряжений, — писал комендант, — и я не смог остановить их, когда все началось». Несомненно, каждый из членов расстрельной команды, находившихся в ту ночь в кладовой, явился специально ради того, чтобы убить Николая и совершить возмездие от имени народа России. Убийство беззащитных женщин, больного цесаревича и верных слуг не принесло бы их убийцам ни личного удовлетворения, ни революционной славы. И эта инстинктивная, исступленная пальба в царя оставила в комнате явные следы: все первые выстрелы были направлены в центр и немного влево, в северо-западный угол комнаты, где стояли пленники.
Крики женщин и стоны умирающих перекрывали треск выстрелов. Стрелявшие стояли у двойных дверей настолько тесно, что некоторые из них были ранены во время этой беспорядочной стрельбы. «Один из солдат, — вспоминал Кудрин, — был ранен в палец и в шею, либо от рикошета, либо пулей кого-то из стоявших позади него, которым почти ничего не было видно из-за густого дыма от выстрелов». Юровский, продолжая стрелять, чувствовал, что рядом с его головой свистят пули, а в ушах стоял оглушительный грохот выстрелов. «Там было столько рук с револьверами, — вспоминал Алексей Кабанов, — что стоявших впереди обжигали выстрелы их товарищей, стоявших позади них». Пытаясь перекричать раскаты выстрелов, Юровский, по его словам, отдавал какие-то команды, но его приказов никто не слушал.
Охранники продолжали стрелять, но их выстрелы, как вспоминал Юровский, становились все более беспорядочными, пули проносились по комнате чуть не во всех на-правлениях, и в воздухе висел тяжелый запах пороха. Надежды Юровского на то, что деревянная стена будет задерживать и гасить пули, по его собственным словам, не оправдались и сразу же привели к катастрофе. Задыхаясь и почти ничего не видя, члены расстрельной команды, стоявшие в самых дверях, возбужденные криками жертв и окриками коменданта, стреляли поверх голов своих товарищей, попадая не в жертв, а в стены. Обои во многих местах отстали, и штукатурка под пулями начала осыпаться со стен. В воздухе поднялась густая пыль, и пули, рикошетом отскакивая от стен, словно градины, мелькали в комнате.
Спустя всего несколько секунд после первого выстрела Юровского облако порохового дыма в комнате стало настолько густым, что видны были только ноги жертв и тех, кто стоял впереди. Крики, пронзительный визг и звуки неистовой пальбы — все смешалось в ужасающую какофонию смерти. «Никто ничего не слышал», — вспоминал Юровский. Пули, проносившиеся по комнате, еще более усиливали всеобщую панику, и члены расстрельной команды продолжали пальбу, стреляя наугад в облака густой пыли и дыма, где мелькали слабо различимые силуэты, едва угадывавшиеся в тусклом свете единственной электрической лампочки. «Началась полная неразбериха», — вспоминал Нетребин.
Пули, миновавшие Николая, поразили доктора Боткина, Харитонова и Труппа. Боткин, стоявший ближе всех к императору, получил две пули в область живота: одна засела возле нижнего поясничного позвонка, а другая — в мягких тканях таза. Но даже будучи ранен, преданный доктор повернулся к телу императора. И в этот миг в него попала третья пуля, угодившая ему в ноги. Она пробила доктору сразу обе коленные чашечки, и Боткин, не в силах больше стоять, рухнул на пол.
После первых выстрелов Трупп бросился от расстрельной команды в дальний, северо-восточный угол комнаты. Две пули, пущенные ему вслед одна за другой, поразили его в левое бедро, прорвав мягкие ткани и перебив ногу. Не в силах держаться на ногах, Трупп упал на колени. Заметив его на полу, под густым облаком порохового дыма, один из палачей, стоявших в первом ряду, выстрелил в верного слугу. Пуля попала Труппу в правую сторону головы и раздробила череп, что повлекло за собой мгновенную смерть. Харитонова, стоявшего у северной стены комнаты, поразили сразу несколько пуль. Их удар оказался настолько силен, что слуга, по словам Юровского, осел назад и умер на месте.
В дальний угол комнаты, как писал Стрекотин, было сделано всего несколько выстрелов. Стоявшие там женщины сперва замерли, оцепенев от ужаса, а затем, когда в комнате засвистели пули, бросились в юго-восточный угол, умоляя о помощи. Но помощь так и не пришла. Подвыпивший и еще более опьянев от вида крови, Ермаков повернулся от Николая и поглядел на Александру, стоявшую всего в двух метрах от него. Подняв свой «маузер», палач прицелился, а императрица отвернулась и стала осенять себя крестным знамением. Не успела она перекреститься, как Ермаков, вспоминал Андрей Стрекотин, спустил курок. Пуля угодила Александре в левую сторону головы. Струя крови и мозга тотчас брызнула из ее правого уха. Ударная сила выстрела отбросила царицу назад, и она навзничь упала на пол. Сверху, сквозь массивную решетку, закрывавшую окно, за этой ужасной сценой наблюдал Константин Дерябин.
В глубине комнаты царевна Мария, отделившись от своих сестер, «начала стучать в запертую дверь кладовой», неистово барабаня в нее своими слабыми кулачками. Услышав ее крики, Ермаков, стоявший в центре комнаты, сделал шаг в ее сторону. Патроны в его «маузере» кончились, и он, выхватив из-за ремня второй пистолет, выстрелил сквозь облако дыма, повисшее в комнате. Его пуля попала царевне в бедро, и она, вспоминал Кудрин, как подкошенная упала на пол. Анна Демидова, оказавшаяся в самом дальнем углу, после первых выстрелов обернулась и, как безумная, заметалась по комнате. «Сквозь пороховую дымку, — вспоминал Кудрин, — виднелась белая подушка, двигавшаяся в дальнем углу». Заметив это, один из убийц прицелился, метясь ниже облака порохового смрада. Его пуля попала Демидовой в левое бедро, перебив кость, после чего Анна со стоном рухнула на пол.
«Дым был настолько густым, что застилал единственную лампочку», — вспоминал Стрекотин. Ничего не видя в густой пелене, образованной пылью от осыпавшейся штукатурки и пороховым дымом от множества выстрелов, Юровский, как он писал, «был вынужден остановить стрельбу, ставшую безпорядочной». Убийцы вышли из комнаты, протирая глаза и задыхаясь, пытаясь прочистить легкие от едкого порохового дыма. В комнате остались только мертвые и умирающие жертвы, стонавшие в агонии.
Двери в коридор пришлось распахнуть настежь, чтобы немного проветрить место убийства от едкого дыма. Некоторые из палачей, не выдержав едкого дыма и ужасающего зрелища крови и смерти, сели на пол в коридоре и, прислонившись к стене, изнемогали от приступов кашля и рыданий. Кудрин видел, как Павел Медведев, пошатываясь и дрожа всем телом, вышел из комнаты. Он был бледен как смерть; его тошнило. Выжидая, пока дым немного рассеется, убийцы стояли в прихожей. А из комнаты, по-прежнему окутанной клубами едкого дыма, слышались плач, пронзительные крики и слабые стоны умирающих.
«Нам пришлось вернуться, — писал Юровский, — чтобы закончить операцию». Проталкиваясь среди своих подчиненных, он повел в комнату Кудрина, Никулина, Ермакова и Алексея Кабанова. Переступив порог комнаты, убийцы, по словам Кабанова, обнаружили в ней невообразимый хаос: опрокинутые стулья, лужи крови, ползающие по полу раненые жертвы... После первого акта драмы расстрела убиты были только Николай, Александра, Трупп и Харитонов. Войдя в комнату убийства, Юровский заметил Боткина, покрытого кровью: доктор, опираясь правой рукой о пол, пытался подняться на ноги. Комендант подошел к нему, перешагнув через лужу крови, и, поднеся «маузер» почти вплотную к голове Боткина, нажал курок. Пуля навылет пробила голову доктора, выйдя из правой стороны черепа. Ударная сила отбросила его тело назад, и из раны брызнул фонтан крови.
В центре комнаты на своем стуле сидел царевич Алексей, насмерть перепуганный, как вспоминал Юровский. Его пепельное лицо, писал Нетребин, было густо забрызгано кровью его отца. Никулин, вспоминает Юровский, дрожащей рукой поднял «браунинг» и, подойдя вплотную к тринадцатилетнему царевичу, в упор выстрелил в него один за другим пять раз, пока в пистолете не осталось патронов: палач расстрелял всю обойму. Юровский также несколько раз выстрелил из своего «маузера» в царевича, и тот медленно соскользнул со стула и опустился на пол. Павел Медведев, тоже вернувшийся в комнату, увидел, что царевич Алексей лежал на полу, «стонущий, но живой». Юровский, в «маузере» которого кончились патроны, позвал Ермакова, который к тому времени вернулся в центр комнаты и вытащил из-за ремня восьмидюймовый трехгранный штык, перешагивая через руки и ноги жертв. Опустившись на пол, убийца занес свой клинок, блеснувший в неверном свете, и несколько раз ударил им беспомощного мальчика. После каждого удара он поднимал клинок, с которого стекала дымящаяся кровь, капавшая на недавно еще желтоватый деревянный пол. Юровский с ужасом наблюдал, как Алексей пытался бороться с сильным, обезумевшим от крови Ермаковым. «Все было напрасно, — писал Юровский. — Весь израненный, он все еще был жив». Никто из убийц не знал, что под курточкой царевич носил рубашку, в которую было зашито множество драгоценностей; они-то и защитили его туловище и от пуль, и от штыковых ударов Ермакова. Наконец, не в силах более выносить это зрелище, Юровский выхватил из-за пояса свой второй пистолет, «кольт», оттолкнул Ермакова и дважды выстрелил в мальчика.
Комната опять наполнилась густым и едким пороховым дымом, сквозь который с трудом пробивался свет от мутной лампочки, освещавшей эту поистине кошмарную сцену. На полу тут и там лежали скорченные в агонии тела, поверх которых валялись опрокинутые стулья, вспоротые подушки и сумочки. И все это буквально плавало в луже человеческой крови, мозга и мочи. Кровь была всюду: на палевых обоях на стенах, на лицах и одежде убийц, на половицах; она, как вспоминал Павел Медведев, превратилась в жуткую загустевшую массу.
Между тем в углу комнаты стояли Ольга, Татьяна и Анастасия — оцепеневшие от ужаса, но живые и невредимые, чудом уцелевшие от града пуль во время беспорядочной пальбы. Заметив их, Юровский выстрелил, за ним начали стрелять и остальные, и комната огласилась громкими криками царевен, раздавшимися посреди недолгой, поистине мертвой тишины. Убийцы целились в царевен сквозь пелену густого дыма, но, как вспоминал Юровский, «они все еще не были убиты». Когда в комнате засвистели пули, Ольга и Татьяна, как писал в своих воспоминаниях комендант, крепко обнялись. Юровский и Ермаков расхаживали по комнате, то и дело поскальзываясь на «миазмах смерти», густо покрывавших пол. Увидев, что палачи приближаются к ним, царевны скорчились на полу возле двери в кладовую, пытаясь прикрыть голову руками, громко крича и рыдая.
Когда убийцы подошли вплотную, царевны попытались подняться на ноги. Юровский, стоявший позади Татьяны, поднял свой «кольт» и выстрелил. Пуля попала царевне в затылок и раздробила ей череп, пройдя навылет через правую сторону лица, из рваной раны на котором брызнул «фонтан крови и мозга», забрызгавший ее сестру.
В тот же миг Ермаков, свирепо вращая глазами, дико сверкавшими на забрызганном кровью лице, шагнул вперед. Царевна Ольга попыталась было встать, но он сильно ударил ее ногой и оттолкнул назад, одновременно спустив курок своего «нагана». Грянул выстрел, и пуля угодила падавшей царевне чуть ниже подбородка, отстрелив нижнюю челюсть. Пробив череп и раздробив мозг, пуля вышла навылет в области темени. Царевна, рухнув на тело своей сестры, мгновенно умерла.
Кудрин и Кабанов, стоявшие в открытых дверях, наблюдали за этой дикой сценой бойни и заметили в дальнем углу комнаты какое-то белое пятно, едва различимое в полутьме. Это были две младших дочери императрицы, которые, как вспоминал Кабанов, оказались еще живы и звали на помощь. Царевна Мария, раненная в ногу, упала на пол перед дверью в кладовую и уцелела вместе с царевной Анастасией, когда на них упало тело Демидовой и две большие подушки. Услышав громкие крики царевен, Ермаков отвернулся от бездыханного тела их старшей сестры и направился к ним, держа в руке окровавленный штык. Кабанов видел, как он схватил царевну Марию и «несколько раз ударил ее в грудь штыком». Юровский тоже с ужасом наблюдал, как Ермаков пытался добить царевну, но его штык упорно проскальзывал, не вонзаясь в тело жертвы. Наконец, как писал Юровский, ее «прикончили» выстрелом в голову.
Анастасия забилась в угол возле двери в кладовую. Ермаков повернулся к ней, размахивая штыком. Пьяный и обезумевший от крови, он ударил в простенок, и его штык вонзился глубоко в толщу штукатурки. Вытащив штык из стены, убийца ударил им в грудь царевну Анастасию, пытавшуюся было защититься от него. Словно описывая новый виток спирали этой бойни, Ермаков несколько раз ударил царевну штыком, но тот так и не пробил ее корсаж Царевна «кричала и вырывалась», писал Юровский, наблюдавший за этой сценой, и упала лишь после того, как Ермаков выхватил свой пистолет и выстрелил ей в голову.
Юровский и Ермаков направились к открытым дверям в коридор, как вдруг, вспоминал Кудрин, «в углу зашевелилось что-то белое». Это была Анна Демидова, упавшая в обморок после того, как пуля ранила ее в ногу. «Слава Богу! — воскликнула она. — Бог спас меня!» Она попыталась подняться на ноги, но Ермаков, размахивая штыком и уже находясь на грани бреда, направился к ней. «Она ухватилась руками за штык, крича и рыдая», — вспоминал Кабанов. Штык располосовал ей руки, и она, не в силах более защищаться, была убита.
Опять не поместилось, окончание следует.
Юровский провел пленников по всему коридору второго этажа Ипатьевского дома и спустился с ними вниз по лестнице черного хода. «На лестничной площадке, — вспоминал Кудрин, — стояли чучела медведицы с двумя медвежатами. Проходя мимо них и спускаясь по лестнице, они [члены Царской Семьи. — Пер.] по какой-то непонятной причине все как один перекрестились». Спустившись на первый этаж, император обернулся к своей семье и сказал: «Ну, вот, мы покидаем этот дом».
Следуя за Юровским, Романовы прошли через двойные двери внизу у лестницы и оказались на нижней площадке, а затем через боковые двери вышли во двор. Юровский отпер вторые двойные двери и жестом пригласил пленников в нижнюю комнату, куда вели несколько ступенек, провел через несколько коридоров, миновал комнату охраны и повел к противоположной стороне дома. Выглянув из окна комнаты, где должен был быть произведен расстрел, Нетребин наблюдал за Романовыми. «Николай был спокоен и молчал, — вспоминал он. — За ним шла его жена, очень худая; ее седые волосы были в беспорядке: ведь ее разбудили так рано. Увидев нас, она поглядела на нас так, словно ожидала, что мы поклонимся ей». «Ольга, надменная, как и ее мать, и тоже одни кожа и кости», шла впереди трех своих сестер, которые «как обычно, приветливо улыбнулись нам».
На южной стороне нижнего этажа Юровский открыл двойные двери, которые вели в подвальную кладовую, где было решено произвести расстрел, и жестом пригласил пленников входить. «Романовы, — вспоминал он, — даже не догадывались, что происходит». Разбуженные посреди ночи, когда они крепко спали, члены царской семьи в полусонном состоянии вошли в комнату. Единственная электрическая лампочка, освещавшая комнату, давала так мало света, вспоминал Кудрин, что две женщины, стоявшие возле запертой двери, походили на силуэты призраков. Ясно видны были лишь две большие белые подушки, которые держала в руках горничная. Комната было совершенно пуста. Войдя, императрица Александра обернулась и спросила: «Почему здесь нет стульев? Разве нам запрещено сидеть?» Юровский приказал принести два стула, «два последних трона обреченной династии», как писал Кудрин. Александра села на первый стул, стоявший у арочного окна, «а на второй, стоявший в середине комнаты, Николай осторожно усадил своего сына, — вспоминал Юровский, — а сам встал прямо перед ним, заслонив его». Трупп и Харитонов прислонились к северной стене, а Боткин встал рядом с царевичем Алексеем. Демидова прошла вперед, в дальний юго-восточный угол, и остановилась у запертых дверей в кладовую. Четыре великие княжны встали рядом с матерью: Татьяна — позади императрицы, за ней — Анастасия; Ольга и Мария прислонились к стене кладовой. Когда все жертвы собрались перед ним, комната, вспоминал Юровский, «вдруг оказалась совсем тесной».
Юровский объявил пленникам, что им придется подождать прибытия грузовика, и исчез. Не успел комендант закрыть дверь и выйти из комнаты, как Кудрин, обернувшись, поглядел через плечо назад. «Романовы были совершенно спокойны и ничего не подозревали», — вспоминал он. Ему вторит Алексей Кабанов: «Все они глядели на дверь».
Отыскав Ермакова, Юровский велел сбегать на ту сторону Вознесенского проспекта за грузовиком. Голощекин куда-то исчез; Ермаков нашел его о чем-то разговаривающим с Люхановым. Люханов расхаживал взад и вперед, а Голощекин нервно курил. По распоряжению Ермакова Люханов сел в кабину и быстро перегнал «Фиат» на другую сторону проспекта, а затем въехал через открытые ворота на двор. Поскольку двор находился на склоне и угол наклона был достаточно ощутим, Люханов решил подать грузовик задом к самым дверям; он опасался, что под тяжестью трупов грузовик не сможет выехать со двора задом и развернуться. Это означало, что тела надо было выносить из комнаты, находившейся на противоположной, южной стороне дома, то есть их надо было пронести по лабиринту комнат нижнего этажа, а затем перенести еще футов на 40 (12 м), прежде чем сложить их в кузов грузовика. Встав на указанном месте, Люханов по приказу Юровского завел двигатель, чтобы заглушить звуки выстрелов в подвале.
Через несколько минут Юровский, проверив, на месте ли грузовик, вернулся на нижний этаж, где собрал всех членов расстрельной команды и повел их по коридору к двойным дверям комнаты, где находились Романовы. За дверью царила «полная тишина», так что был слышен только рокот мотора «Фиата», доносившийся со двора. Рокот мотора был настолько громким, вспоминал Юровский, что в оконных рамах дребезжали стекла. Было 2 часа 15 минут ночи.
Распахнув дверь, Юровский быстрым шагом вошел в комнату. За ним последовали члены расстрельной команды; сгрудившись за спиной Юровского, они глядели на пленников. «Николай II, императрица и Боткин, — вспоминал Кудрин, — пристально уставились на нас. Мы были для них людьми новыми, незнакомыми». Никулин встал слева от Юровского, заняв место прямо напротив цесаревича; по другую сторону от Юровского, напротив императрицы, стояли Кудрин и Ермаков. Эти четверо образовали первый ряд палачей; остальные члены команды, писал Алексей Кабанов, «стояли у дверного проема, и им пришлось стрелять через плечо тех, кто стоял впереди нас». Выглянув из-за спин своих товарищей, Нетребин заметил царевича Алексея, «больного и бледного как воск», который глядел на убийц «умными, любопытными глазами». «Мне вдруг подумалось, какой короткой была его печальная жизнь, — писал Нетребин, — и я помолился про себя, чтобы мы не дали промаха».
«Я приказал пленникам встать», — писал Юровский. Императрица поднялась, «в глазах у нее блеснул гнев», как вспоминал Кудрин. Когда все было готово, Юровский повернулся к Николаю, который пристально смотрел на него.
— Николай Александрович, ваши родственники старались вас спасти, но этого им не пришлось, — громко объявил он. — И мы принуждены вас сами расстрелять.
— О Боже! — воскликнул Николай. — Боже мой! Что-что?
Он обернулся лицом к своей семье, и в комнате раздались крики: «О Боже! Нет!» Казалось, никто не понимал, что же здесь происходит.
— Значит, мы никуда не едем? — спросил Боткин. Николай, по свидетельству Никулина, «даже не мог понять, что происходит». Он повернулся к Юровскому и сказал:
— Я вас не понял. Прочтите еще раз.
Юровский взволнованным голосом опять прочел скомканный листок бумаги, который он сжимал в руке. Теперь остальные все поняли; императрица и Ольга Александровна начали креститься, а Николай словно оцепенел. Он опять поглядел на Юровского и повторил:
— Что-что?
— А вот что! — ответил Юровский, вытаскивая пистолет... Его палец нащупал спусковой крючок; оглушительно грянул выстрел, и первая пуля попала Николаю в грудь. «Он вдруг пошатнулся», — вспоминал Андрей Стрекотин. А через мгновение защитная рубаха императора покрылась кровью; все десятеро убийц в упор расстреляли своего бывшего Государя. «Я стрелял в Николая, — писал впоследствии Юровский, — и все остальные тоже стреляли в него». Кудрин, стрелявший с такого же расстояния, что и Юровский, быстро сделал один за другим пять выстрелов, целясь в Николая, который, как вспоминал Стрекотин, еще «стоял, вздрагивая при каждом выстреле, поражавшем его». Три из этих ран, с левой стороны груди, были смертельными; пули пробили грудную клетку Николая, угодив в область предсердия, пробив сердце и выйдя навылет со стороны спины. «Широко раскрыв глаза, — вспоминал Алексей Кабанов, — Николай покачнулся вперед и рухнул на пол».
Все стрелявшие целились в Николая, вопреки приказу Юровского, распорядившегося, чтобы каждый стрелял в свою заранее намеченную жертву. «Казалось, никто не понял моих распоряжений, — писал комендант, — и я не смог остановить их, когда все началось». Несомненно, каждый из членов расстрельной команды, находившихся в ту ночь в кладовой, явился специально ради того, чтобы убить Николая и совершить возмездие от имени народа России. Убийство беззащитных женщин, больного цесаревича и верных слуг не принесло бы их убийцам ни личного удовлетворения, ни революционной славы. И эта инстинктивная, исступленная пальба в царя оставила в комнате явные следы: все первые выстрелы были направлены в центр и немного влево, в северо-западный угол комнаты, где стояли пленники.
Крики женщин и стоны умирающих перекрывали треск выстрелов. Стрелявшие стояли у двойных дверей настолько тесно, что некоторые из них были ранены во время этой беспорядочной стрельбы. «Один из солдат, — вспоминал Кудрин, — был ранен в палец и в шею, либо от рикошета, либо пулей кого-то из стоявших позади него, которым почти ничего не было видно из-за густого дыма от выстрелов». Юровский, продолжая стрелять, чувствовал, что рядом с его головой свистят пули, а в ушах стоял оглушительный грохот выстрелов. «Там было столько рук с револьверами, — вспоминал Алексей Кабанов, — что стоявших впереди обжигали выстрелы их товарищей, стоявших позади них». Пытаясь перекричать раскаты выстрелов, Юровский, по его словам, отдавал какие-то команды, но его приказов никто не слушал.
Охранники продолжали стрелять, но их выстрелы, как вспоминал Юровский, становились все более беспорядочными, пули проносились по комнате чуть не во всех на-правлениях, и в воздухе висел тяжелый запах пороха. Надежды Юровского на то, что деревянная стена будет задерживать и гасить пули, по его собственным словам, не оправдались и сразу же привели к катастрофе. Задыхаясь и почти ничего не видя, члены расстрельной команды, стоявшие в самых дверях, возбужденные криками жертв и окриками коменданта, стреляли поверх голов своих товарищей, попадая не в жертв, а в стены. Обои во многих местах отстали, и штукатурка под пулями начала осыпаться со стен. В воздухе поднялась густая пыль, и пули, рикошетом отскакивая от стен, словно градины, мелькали в комнате.
Спустя всего несколько секунд после первого выстрела Юровского облако порохового дыма в комнате стало настолько густым, что видны были только ноги жертв и тех, кто стоял впереди. Крики, пронзительный визг и звуки неистовой пальбы — все смешалось в ужасающую какофонию смерти. «Никто ничего не слышал», — вспоминал Юровский. Пули, проносившиеся по комнате, еще более усиливали всеобщую панику, и члены расстрельной команды продолжали пальбу, стреляя наугад в облака густой пыли и дыма, где мелькали слабо различимые силуэты, едва угадывавшиеся в тусклом свете единственной электрической лампочки. «Началась полная неразбериха», — вспоминал Нетребин.
Пули, миновавшие Николая, поразили доктора Боткина, Харитонова и Труппа. Боткин, стоявший ближе всех к императору, получил две пули в область живота: одна засела возле нижнего поясничного позвонка, а другая — в мягких тканях таза. Но даже будучи ранен, преданный доктор повернулся к телу императора. И в этот миг в него попала третья пуля, угодившая ему в ноги. Она пробила доктору сразу обе коленные чашечки, и Боткин, не в силах больше стоять, рухнул на пол.
После первых выстрелов Трупп бросился от расстрельной команды в дальний, северо-восточный угол комнаты. Две пули, пущенные ему вслед одна за другой, поразили его в левое бедро, прорвав мягкие ткани и перебив ногу. Не в силах держаться на ногах, Трупп упал на колени. Заметив его на полу, под густым облаком порохового дыма, один из палачей, стоявших в первом ряду, выстрелил в верного слугу. Пуля попала Труппу в правую сторону головы и раздробила череп, что повлекло за собой мгновенную смерть. Харитонова, стоявшего у северной стены комнаты, поразили сразу несколько пуль. Их удар оказался настолько силен, что слуга, по словам Юровского, осел назад и умер на месте.
В дальний угол комнаты, как писал Стрекотин, было сделано всего несколько выстрелов. Стоявшие там женщины сперва замерли, оцепенев от ужаса, а затем, когда в комнате засвистели пули, бросились в юго-восточный угол, умоляя о помощи. Но помощь так и не пришла. Подвыпивший и еще более опьянев от вида крови, Ермаков повернулся от Николая и поглядел на Александру, стоявшую всего в двух метрах от него. Подняв свой «маузер», палач прицелился, а императрица отвернулась и стала осенять себя крестным знамением. Не успела она перекреститься, как Ермаков, вспоминал Андрей Стрекотин, спустил курок. Пуля угодила Александре в левую сторону головы. Струя крови и мозга тотчас брызнула из ее правого уха. Ударная сила выстрела отбросила царицу назад, и она навзничь упала на пол. Сверху, сквозь массивную решетку, закрывавшую окно, за этой ужасной сценой наблюдал Константин Дерябин.
В глубине комнаты царевна Мария, отделившись от своих сестер, «начала стучать в запертую дверь кладовой», неистово барабаня в нее своими слабыми кулачками. Услышав ее крики, Ермаков, стоявший в центре комнаты, сделал шаг в ее сторону. Патроны в его «маузере» кончились, и он, выхватив из-за ремня второй пистолет, выстрелил сквозь облако дыма, повисшее в комнате. Его пуля попала царевне в бедро, и она, вспоминал Кудрин, как подкошенная упала на пол. Анна Демидова, оказавшаяся в самом дальнем углу, после первых выстрелов обернулась и, как безумная, заметалась по комнате. «Сквозь пороховую дымку, — вспоминал Кудрин, — виднелась белая подушка, двигавшаяся в дальнем углу». Заметив это, один из убийц прицелился, метясь ниже облака порохового смрада. Его пуля попала Демидовой в левое бедро, перебив кость, после чего Анна со стоном рухнула на пол.
«Дым был настолько густым, что застилал единственную лампочку», — вспоминал Стрекотин. Ничего не видя в густой пелене, образованной пылью от осыпавшейся штукатурки и пороховым дымом от множества выстрелов, Юровский, как он писал, «был вынужден остановить стрельбу, ставшую безпорядочной». Убийцы вышли из комнаты, протирая глаза и задыхаясь, пытаясь прочистить легкие от едкого порохового дыма. В комнате остались только мертвые и умирающие жертвы, стонавшие в агонии.
Двери в коридор пришлось распахнуть настежь, чтобы немного проветрить место убийства от едкого дыма. Некоторые из палачей, не выдержав едкого дыма и ужасающего зрелища крови и смерти, сели на пол в коридоре и, прислонившись к стене, изнемогали от приступов кашля и рыданий. Кудрин видел, как Павел Медведев, пошатываясь и дрожа всем телом, вышел из комнаты. Он был бледен как смерть; его тошнило. Выжидая, пока дым немного рассеется, убийцы стояли в прихожей. А из комнаты, по-прежнему окутанной клубами едкого дыма, слышались плач, пронзительные крики и слабые стоны умирающих.
«Нам пришлось вернуться, — писал Юровский, — чтобы закончить операцию». Проталкиваясь среди своих подчиненных, он повел в комнату Кудрина, Никулина, Ермакова и Алексея Кабанова. Переступив порог комнаты, убийцы, по словам Кабанова, обнаружили в ней невообразимый хаос: опрокинутые стулья, лужи крови, ползающие по полу раненые жертвы... После первого акта драмы расстрела убиты были только Николай, Александра, Трупп и Харитонов. Войдя в комнату убийства, Юровский заметил Боткина, покрытого кровью: доктор, опираясь правой рукой о пол, пытался подняться на ноги. Комендант подошел к нему, перешагнув через лужу крови, и, поднеся «маузер» почти вплотную к голове Боткина, нажал курок. Пуля навылет пробила голову доктора, выйдя из правой стороны черепа. Ударная сила отбросила его тело назад, и из раны брызнул фонтан крови.
В центре комнаты на своем стуле сидел царевич Алексей, насмерть перепуганный, как вспоминал Юровский. Его пепельное лицо, писал Нетребин, было густо забрызгано кровью его отца. Никулин, вспоминает Юровский, дрожащей рукой поднял «браунинг» и, подойдя вплотную к тринадцатилетнему царевичу, в упор выстрелил в него один за другим пять раз, пока в пистолете не осталось патронов: палач расстрелял всю обойму. Юровский также несколько раз выстрелил из своего «маузера» в царевича, и тот медленно соскользнул со стула и опустился на пол. Павел Медведев, тоже вернувшийся в комнату, увидел, что царевич Алексей лежал на полу, «стонущий, но живой». Юровский, в «маузере» которого кончились патроны, позвал Ермакова, который к тому времени вернулся в центр комнаты и вытащил из-за ремня восьмидюймовый трехгранный штык, перешагивая через руки и ноги жертв. Опустившись на пол, убийца занес свой клинок, блеснувший в неверном свете, и несколько раз ударил им беспомощного мальчика. После каждого удара он поднимал клинок, с которого стекала дымящаяся кровь, капавшая на недавно еще желтоватый деревянный пол. Юровский с ужасом наблюдал, как Алексей пытался бороться с сильным, обезумевшим от крови Ермаковым. «Все было напрасно, — писал Юровский. — Весь израненный, он все еще был жив». Никто из убийц не знал, что под курточкой царевич носил рубашку, в которую было зашито множество драгоценностей; они-то и защитили его туловище и от пуль, и от штыковых ударов Ермакова. Наконец, не в силах более выносить это зрелище, Юровский выхватил из-за пояса свой второй пистолет, «кольт», оттолкнул Ермакова и дважды выстрелил в мальчика.
Комната опять наполнилась густым и едким пороховым дымом, сквозь который с трудом пробивался свет от мутной лампочки, освещавшей эту поистине кошмарную сцену. На полу тут и там лежали скорченные в агонии тела, поверх которых валялись опрокинутые стулья, вспоротые подушки и сумочки. И все это буквально плавало в луже человеческой крови, мозга и мочи. Кровь была всюду: на палевых обоях на стенах, на лицах и одежде убийц, на половицах; она, как вспоминал Павел Медведев, превратилась в жуткую загустевшую массу.
Между тем в углу комнаты стояли Ольга, Татьяна и Анастасия — оцепеневшие от ужаса, но живые и невредимые, чудом уцелевшие от града пуль во время беспорядочной пальбы. Заметив их, Юровский выстрелил, за ним начали стрелять и остальные, и комната огласилась громкими криками царевен, раздавшимися посреди недолгой, поистине мертвой тишины. Убийцы целились в царевен сквозь пелену густого дыма, но, как вспоминал Юровский, «они все еще не были убиты». Когда в комнате засвистели пули, Ольга и Татьяна, как писал в своих воспоминаниях комендант, крепко обнялись. Юровский и Ермаков расхаживали по комнате, то и дело поскальзываясь на «миазмах смерти», густо покрывавших пол. Увидев, что палачи приближаются к ним, царевны скорчились на полу возле двери в кладовую, пытаясь прикрыть голову руками, громко крича и рыдая.
Когда убийцы подошли вплотную, царевны попытались подняться на ноги. Юровский, стоявший позади Татьяны, поднял свой «кольт» и выстрелил. Пуля попала царевне в затылок и раздробила ей череп, пройдя навылет через правую сторону лица, из рваной раны на котором брызнул «фонтан крови и мозга», забрызгавший ее сестру.
В тот же миг Ермаков, свирепо вращая глазами, дико сверкавшими на забрызганном кровью лице, шагнул вперед. Царевна Ольга попыталась было встать, но он сильно ударил ее ногой и оттолкнул назад, одновременно спустив курок своего «нагана». Грянул выстрел, и пуля угодила падавшей царевне чуть ниже подбородка, отстрелив нижнюю челюсть. Пробив череп и раздробив мозг, пуля вышла навылет в области темени. Царевна, рухнув на тело своей сестры, мгновенно умерла.
Кудрин и Кабанов, стоявшие в открытых дверях, наблюдали за этой дикой сценой бойни и заметили в дальнем углу комнаты какое-то белое пятно, едва различимое в полутьме. Это были две младших дочери императрицы, которые, как вспоминал Кабанов, оказались еще живы и звали на помощь. Царевна Мария, раненная в ногу, упала на пол перед дверью в кладовую и уцелела вместе с царевной Анастасией, когда на них упало тело Демидовой и две большие подушки. Услышав громкие крики царевен, Ермаков отвернулся от бездыханного тела их старшей сестры и направился к ним, держа в руке окровавленный штык. Кабанов видел, как он схватил царевну Марию и «несколько раз ударил ее в грудь штыком». Юровский тоже с ужасом наблюдал, как Ермаков пытался добить царевну, но его штык упорно проскальзывал, не вонзаясь в тело жертвы. Наконец, как писал Юровский, ее «прикончили» выстрелом в голову.
Анастасия забилась в угол возле двери в кладовую. Ермаков повернулся к ней, размахивая штыком. Пьяный и обезумевший от крови, он ударил в простенок, и его штык вонзился глубоко в толщу штукатурки. Вытащив штык из стены, убийца ударил им в грудь царевну Анастасию, пытавшуюся было защититься от него. Словно описывая новый виток спирали этой бойни, Ермаков несколько раз ударил царевну штыком, но тот так и не пробил ее корсаж Царевна «кричала и вырывалась», писал Юровский, наблюдавший за этой сценой, и упала лишь после того, как Ермаков выхватил свой пистолет и выстрелил ей в голову.
Юровский и Ермаков направились к открытым дверям в коридор, как вдруг, вспоминал Кудрин, «в углу зашевелилось что-то белое». Это была Анна Демидова, упавшая в обморок после того, как пуля ранила ее в ногу. «Слава Богу! — воскликнула она. — Бог спас меня!» Она попыталась подняться на ноги, но Ермаков, размахивая штыком и уже находясь на грани бреда, направился к ней. «Она ухватилась руками за штык, крича и рыдая», — вспоминал Кабанов. Штык располосовал ей руки, и она, не в силах более защищаться, была убита.
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Царское Дело — IX. Свидетели и вещдоки. Приложение | Everstti_Rymin - Дневник Everstti_Rymin |
Лента друзей Everstti_Rymin
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»