Царское Дело — IX. Свидетели и вещдоки. Приложение
30-10-2008 20:51
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
Мы решили облегчить труд для тех гг. читателей, кто ознакомился в приведенными нами показаниями П.С.Медведева-Бобылева в изложении следователя Н.А.Соколова, но не имеют в настоящий момент возможности с легкостью получить доступ к своду мемуарных апокрифов Юровского-Ермакова-Стрекотина-Нетребина-Никулина-Кудрина-Кабанова-Родзинского (хотя бы в обработке Эдварда Радзинского — каламбур), чтобы проделать сравнение фактологии. Публикуем выжимку из упомянутых мемуарных сочинений в виде беллетристического отрывка в жанре нуар, которую сделали американские авторы Грег Кинг и Пенни Вильсон. Отрывок представляет собой сжатый литературный пересказ собранных воедино "воспоминаний", он довольно большой, так что в стандартные размеры ЖЖ-публикации не умещается.
GÖTTERDÄMMERUNG
На Екатеринбург медленно опускался вечер 16 июля 1918г. Омытое дождем небо переливалось всеми оттенками жемчужного и оранжевого цветов; солнце медленно садилось далеко за верхушками лесов на склонах Уральских гор. В июле на Урале темнеет довольно поздно. После того, как большевики перевели стрелки часов на два часа вперед, летние ночи в Сибири сделались совсем короткими, и первые лучи рассвета стали появляться над горизонтом примерно в четыре часа утра. Было душно; окна в домах были распахнуты настежь навстречу дуновению свежего ветерка, и в них невольно врывались зловещие раскаты приближающейся орудийной канонады. Из-за комендантского часа, введенного в городе большевиками, широкие улицы были пустынны, если не считать отдельные группы солдат. Британский вице-консул в Екатеринбурге Артур Томас впоследствии вспоминал, что в ту ночь сам воздух, казалось, «был пронизан предчувствием надвигающейся трагедии». В полночь в Ипатьевском доме, окутанном густой тенью, воцарилась полная тишина; мрак ночи прорезали лишь полосы золотистого света, пробивавшиеся из двух узких окон комендантской. Там Юровский, заметно нервничая, ждал прибытия грузовика, который должен был увезти трупы жертв намеченного расстрела.
Ранее тем же вечером подготовили все необходимое для исполнения казни. Несмотря на кажущуюся основательность подготовки убийства, Юровский не имел практического опыта проведения подобных операций, и ему было даже не с кем посоветоваться о том, как лучше осуществить намеченное. Обсуждались самые разные варианты — предлагалось заколоть или расстрелять жертвы во время сна или забросать их ручными гранатами; наконец от этих планов было решено отказаться в пользу массового расстрела пленников. Самым безопасным казалось увезти царскую семью из Ипатьевского дома, отвезти ее в какое-нибудь глухое место и расстрелять. Однако подобный план заключал в себе и определенную опасность: дело в том, что силы чехословаков и белогвардейцев находились настолько близко от города, что не было никакой гарантии, что они не прорвутся сквозь жидкие ряды красноармейцев, оборонявших Екатеринбург, и не помешают планам убийства. Существовала и вполне реальная возможность того, что, если Уральский областной совет попытается перевезти царскую семью в некое глухое место, намеченный план будет сорван, и одному или даже нескольким пленникам удастся спастись. Таким образом, успех всей операции зависел от секретности ее проведения.
В итоге Юровскому не оставалось ничего иного, как убить Романовых непосредственно в Ипатьевском доме, поскольку в таком случае у них не было ни возможности оказать сопротивление, ни шансов спастись. После осмотра нижнего этажа Юровский остановил свой выбор на южной стороне здания. Из небольшой прихожей две комнаты выходили на восток, в сторону Вознесенского проспекта и на склон холма. Первая из комнат, отделенная от прихожей двойными дверями, служила охранникам общей спальней. Южная стена комнаты, находившаяся прямо под комнатой великих княжон, проходила по склону холма и была обращена на Вознесенский переулок. В ней было высокое арочное окно, прорезанное глубоко в толще стены. Пол был настлан из толстых и широких сосновых половиц желтоватого цвета; стены были оклеены бежево-кремовыми обоями, верхний край которых заканчивался бургундским фризом. Поскольку стены под обоями были оштукатурены, Юровский считал, что винтовочные пули будут на них не видны. В углах комнаты стояли оштукатуренные столбы, поддерживавшие сводчатый потолок; посередине его висела электрическая лампочка, служившая единственным источником света в комнате. Вторая пара двойных дверей вела в кладовую, находившуюся за ней. В кладовой было всего одно полукруглое окно, находившееся на уровне земли со стороны улицы. Другого выхода из этой комнаты не было.
Комната, выбранная для убийства, была небольшой, но не такой тесной, как это обычно считается. Роберт Вильтон, лично осмотревший ее, утверждал, что ее размеры — 16x18 футов. Впоследствии в ней побывали и другие авторы. В частности, британские исследователи Энтони Саммерс и Том Мангольд писали, что размеры комнаты со-ставляли 14х17 футов, а Роберт Мэсси называет еще более тесные габариты — 11x13 футов. На самом деле, согласно обмерам, выполненным первыми следователями Белой армии и самим Соколовым, размеры комнаты составляли 7,8x6,4 м, то есть примерно 25x21 фут.
Вечером, в начале девятого, Юровский вызвал к себе в комендантскую Павла Медведева, занимавшего должность командира охраны. «Сегодня ночью, Медведев, — объявил Юровский, — мы расстреляем их всех». Затем он приказал Медведеву собрать револьверы у всех охранников, стоявших на карауле вокруг Ипатьевского дома. Вернувшись, Медведев разложил собранное оружие на столе в кабинете коменданта, оставив Юровскому целый арсенал, которому предстояло стать орудием убийства. В ту роковую ночь убийцы использовали четырнадцать стволов, в том числе шесть пистолетов: «браунинг» калибра 6,43 мм, «браунинг» калибра 7,63, два американских «кольта» калибра 11,43 мм и два «маузера» калибра 7,63 мм; и восемь револьверов: один «смит-вессон» калибра 10,66 мм, четыре «нагана» калибра 7,62 мм и три «нагана» калибра 9 мм. Самыми внушительными из этого арсенала были два «маузера», пули из которых развивали скорость 1400 фут/сек (примерно 425 м/сек). Из четырнадцати единиц оружия у девяти — исключительно «кольтов» и «наганов» — при выстреле происходил выброс порохового дыма из ствола. Во время убийства из всех стволов было сделано в общей сложности 103 выстрела(1).
Юровский приказал Медведеву, чтобы тот предупредил охранников, которым предстояло произвести расстрел. Однако это было сделано «в самую последнюю минуту, когда все уже было готово». Предупреждение охранников о готовящейся акции было само по себе недвусмысленным, но изъятие оружия у охранников старого набора, а также строгое распоряжение Юровского не сообщать им о расстреле вплоть до последней минуты свидетельствуют о том, что новый комендант явно сомневался в их надежности, а также в их потенциальной реакции на убийство. В конце концов, все они были люди Авдеева, то есть те же самые солдаты, почти дружеские отношения которых с пленниками вызвали явное беспокойство у членов Уральского областного совета. В ситуации, когда части чехосло-ваков и белогвардейцев быстро приближались к Екатеринбургу, в котором был введен комендантский час, угроза освобождения стала еще более реальной. Таким образом, разоружение этих охранников было продиктовано отнюдь не нехваткой оружия, а страхом и неуверенностью в том, как могут повести себя эти люди во время расстрела царской семьи.
Помимо Юровского для присутствия при расстреле Уральский областной совет направил еще одного члена — Петра Ермакова. Выбор Ермакова, пользовавшегося мрачной репутацией и отличавшегося особой кровожадностью, был вполне понятен. В тот вечер Белобородов вызвал Ермакова в гостиницу «Америка», заявив ему: «Вам здорово повезло. Вы выбраны, чтобы расстрелять их [Романовых. — Пер.] и спрятать их тела так, чтобы никто никогда не смог их найти; вы отвечаете за это лично; мы доверяем вам, как старому революционеру». Так свирепый Ермаков, который всего несколько дней назад помогал Юровскому выбрать место, где можно будет спрятать трупы, узнал, что ему предстоит участвовать в расстреле Романовых. Этот выбор оказался поистине роковым.
Теперь Юровскому оставалось отобрать остальных членов расстрельной команды, которым через несколько часов предстояло уничтожить царскую семью. Поскольку было одиннадцать жертв, он решил отобрать такое же число палачей; как писал впоследствии Кудрин, это было сделано для того, «чтобы члены царской семьи не страдали при виде смерти друг друга». Юровский добавил, что «расстрелять людей не так-то просто, как кажется. Дело было не на фронте, а в условиях, которые можно назвать мирными. Эти люди вовсе не были кровожадными; они просто выполняли свой нелегкий долг перед революцией».
Состав расстрельного отряда долгое время оставался тайной. Их обычно называли «латышами», которых Юровский лично отобрал для охраны Ипатьевского дома вскоре после своего назначения на пост коменданта. Даже воспоминания лиц, принимавших непосредственное участие в убийстве Романовых, вносят еще большую путаницу в этот вопрос. В своей записке, написанной в 1920 г., Юровский утверждал, что отряд состоял из десяти человек. Между тем ни в своих воспоминаниях, написанных в 1922 г., ни в осо-бой записке от 1934 г. он не называет истинного числа палачей, упоминая, однако, что в их числе были Ермаков, Григорий Никулин и Михаил Кудрин. Кудрин в числе уча-стников акции называет Юровского, Никулина, Павла Медведева, семерых латышей и, естественно, себя, а Никулин в своих воспоминаниях утверждает, что, кроме него, в рас-стреле принимали участие Юровский, Медведев, Кудрин, Ермаков, Алексей Кабанов и еще двое охранников. Павел Медведев, упорно отрицавший факт своего участия в рас-стреле царской семьи, поначалу заявлял, что в расстреле участвовали «десять латышей». Однако впоследствии он изменил свою версию событий, утверждая, что расстрел произвели Юровский, Никулин, двое членов ЧК и семеро латышей. Однако жена Медведева, Мария, явно противоречит этим показаниям, называя своего мужа в числе двенадцати палачей, убивших Романовых. Охранник Анатолий Якимов, излагавший историю убийства, что называется, из вторых рук, называет в числе участников казни Юровского, Никулина, Павла Медведева и нескольких латышей, не указывая точного их числа. Андрей Стрекотин, на основании показаний нескольких охранников, впоследствии утверждал, что исполнителями расстрела были Юровский, Медведев и члены латышского отряда, а его брат Александр (наблюдавший за расстрелом из коридора) называет имена Юровского, Никулина, Медведева и «шести или семи других», которых он лично не знал.
Однако даже при таком разнобое в показаниях список участников расстрела все же удалось составить. Впервые он, насколько нам известно, был опубликован в 1974 г. в книге «Письма членов царской семьи во время плена», изданной Свято-Троицким монастырем Русской православной церкви за границей. Впоследствии он неоднократно перепечатывался как единственный достоверный документ. В нем названы имена тринадцати палачей: Юровский, Ермаков, Кудрин, Медведев, Никулин, Сергей Ваганов, Ласло Горват (Хорват), Анцельм Фишер, Исидор Эдель-штейн, Эмиль Фекете, Имре Надь, Виктор Гринфельд и Ан-драш Вергази. Этот список восходит к некоему человеку по имени Ханс Иоганн Мейер, который в свое время сфабриковал, а затем пытался продать целый ряд документов, сперва — адвокатам, представлявшим интересы Анны Андерсон , а затем — западногерманскому журналу «7-Таге».
Хотя фальшивки Мейера в 1960-е гг. были признаны западногерманским судом подделками, они пользовались признанием у некоторых российских историков. Идея о том, что убийцы были таинственными «латышами», представлялась весьма удобной многим русским, которые тем самым как бы освобождали своих соотечественников от вины в убийстве царской семьи. Длинный ряд иностранных имен играл на руку мнению современников о том, что Николай II и члены его семьи пали жертвой неких коварных враждебных сил, а присутствие в этом списке нескольких еврейских фамилий способствовало пробуждению дремлющего русского антисемитизма и распространению слухов о ритуальном убийстве.
Действительно, сегодня можно точно назвать имена десяти человек, входивших в состав расстрельного отряда. Кроме Юровского, это были Никулин, Ермаков, Кудрин, Павел Медведев и пятеро членов батальона с Верх-Исетского завода, которые появились в Ипатьевском доме 8 июля: Алексей и Михаил Кабановы, Виктор Нетребин, человек, известный как Сомс, и почти наверняка Рудольф Лахер. Трое из этих десяти — двое Кабановых и Сомс — были выходцами из прибалтийских провинций России; Нетребин был русским. Таким образом, единственным настоящим иностранцем в расстрельном отряде можно считать только австрийца Рудольфа Лахера.
Батальон Верх-Исетского завода был отобран для охраны Ипатьевского дома; при этом имелось в виду, что им придется привести в исполнение расстрел пленников. Однако в ту ночь Юровский столкнулся с неожиданными затруднениями. «Когда я вызвал отряд для переклички, — писал он, — несколько латышей заявили, что не чувствуют себя в силах расстрелять девушек, и отказались сделать это. Я решил, что будет лучше исключить этих товарищей из расстрельного отряда, чтобы в этот решающий момент они не отказались от исполнения своего революционного долга». Одним из латышей, отказавшихся расстреливать пленников, по иронии судьбы оказался Адольф Лепа, командир заводского батальона; другим был Андраш Верхас, венгр-военнопленный. После своего отказа Лепа и Верхас были немедленно отправлены в дом Попова, находившийся на другой стороне Вознесенского переулка, где командир отряда, как вспоминал охранник Михаил Летемин, провел ночь, выражая свое несогласие с убийством.
Отобрав, наконец, расстрельный отряд, Юровский ушел к себе в комендантскую, где к нему присоединились некоторые члены Уральского областного совета и екатерин-бургской ЧК, в том числе — Кудрин и Голощекин. Время шло, и сидевшие в комендантской нервно и жадно курили, то и дело поглядывая на часы. В десять часов была проведена плановая смена караула. Медведев, начальник охраны, был занят и попросил одного из трех старших охранников, Анатолия Якимова, проследить за сменой караула. Якимов назначил на пост № 3, находившийся на внутреннем дворе, Леонида Брусянина; на пост № 4, возле ворот, выходивших на Вознесенский проспект, — Григория Лес-никова; на пост № 7, находившийся в старой караульной будке между первым и вторым заборами, — Никиту Дерябина; а на пост № 8, прямо под балконом, выходившим в сад, — Ивана Клещева. На место самого Якимова в качестве старшего охранника был назначен Константин Добрынин, которому предстояло нести караул с 10 часов вечера до 2 часов ночи.
Ранее тем же вечером Юровский позвонил Сергею Люханову, который занимал должность официального шофера Дома специального назначения, и попросил его в пол-ночь подать грузовик к Ипатьевскому дому. Люханов передал его просьбу в екатеринбургский военный гараж, распорядившись подать грузовик незадолго до полуночи к гостинице «Америка». В назначенный час Петр Леонов, начальник военного гаража, залил баки грузовика бензином. Грузовик, который предстояло подать к Ипатьевскому дому, был полуторатонный «Фиат» с открытым кузовом размером 6x10 футов (1,8x3 м) с дощатыми боковыми стенками. За несколько минут до полуночи Леонов попросил одного из своих рабочих, Никифорова, перегнать грузовик к гостинице «Америка». В последнюю минуту возникла небольшая заминка: решали, подавать ли грузовик к гостинице «Америка» или же перегнать его прямо к Ипатьевскому дому, в результате чего произошла задержка. Было уже около половины первого ночи на 17 июля, когда Никифоров погнал грузовик по пустынным улицам города и затормозил перед кованым ажурным навесом, красовавшимся у парадного входа в гостиницу. Хотя Никифоров ждал, что управлять машиной предстоит ему, Люханов приказал ему выйти из кабины, отобрал у него ключи и уселся за руль сам, так что Никифорову пришлось пешком возвращаться обратно в гараж.
В Ипатьевском доме, вспоминал Кудрин, «перевалило за полночь». Летняя ночь была темной и прохладной; было совсем тихо. Через каждые несколько минут кто-то из числа ждавших в комендантской выходил из комнаты и, тихонько подкравшись по коридору к закрытым двойным дверям, ведущим в гостиную, прислушивался. Наконец свет за дверьми погас, и оттуда не было слышно более ни звука. Юровский начал проявлять нетерпение. «Ночь была короткой, а время шло, — вспоминал он. — Ожидание затяну-лось, и я уж думал, что грузовик никогда не придет».
В половине первого ночи нервозную тишину в комендантской нарушил неожиданный телефонный звонок. Это позвонил Люханов; он сообщил, что произошла небольшая задержка, но грузовик скоро прибудет. Прошло пятнадцать минут, потом полчаса, потом — сорок пять, а грузовика по-прежнему все не было и не было. Наконец, когда было уже около половины второго, Люханов позвонил опять; он оправдывался за опоздание и сказал, что грузовик уже в пути. Это был сигнал к действию, которого так долго ждал Юровский. Он быстро встал, вышел из комендантской и поспешным шагом направился к двойным дверям гостиной.
Евгений Боткин, которому гостиная служила спальней, спал, когда в половине второго ночи Юровский постучал в дверь. «Он вышел, — вспоминал Юровский, — и спросил, что случилось. Я велел ему разбудить всех и быстро одеваться. Я сказал, что в городе начались беспорядки и мы должны увезти их в другое, безопасное место». Затем, пре-доставив Боткину будить остальных, Юровский ушел к себе в кабинет.
Спустя несколько минут через открытое окно Юровский услышал, что к дому приближается грузовик; поскольку в городе был введен комендантский час, это был единственный автомобиль на всем Вознесенском проспекте. «Фиат» свернул с площади и въехал в открытые ворота на пологий внутренний двор Ипатьевского дома. Сразу же стало ясно, что снаружи будет все видно. Ермаков, которого предупредили, что вся ответственность за вывоз трупов возложена на него, попытался помешать грузовику въехать во двор. Между ними возник спор; Ермаков, бывший явно навеселе, упорствовал, но Люханов все же получил от него ключи и направился к Ипатьевскому дому.
Юровский велел Люханову отогнать машину на другую сторону площади и ждать дальнейших распоряжений. Люханов остановил «Фиат» неподалеку от собора и, выйдя из кабины на пыльную улицу, закурил. Над ним простиралось черное ночное небо, густо усеянное точками мерцающих звезд.
Тем временем арсенал пистолетов и револьверов по-прежнему лежал на столе в кабинете Юровского. У Юровского был собственный «маузер», и он взял еще «кольт»; Кудрин также взял «кольт» и «браунинг»; Никулин забрал второй «браунинг». Павел Медведев и четверо других палачей выбрали «наганы», а остальные члены расстрельного отряда забрали «смит-вессоны». Ермаков явился в Ипатьевский дом, имея при себе два «нагана»; кроме них, Юровский вручил ему «маузер», а также еще один «наган». Ремень Ермакова, на котором теперь тяжело повисли четыре револьвера, заскрипел и провис. Зрелище, по словам Кудрина, был настолько нелепым, что все присутствующие невольно заулыбались при виде столь воинственной наружности.
Юровский вкратце сообщил присутствующим, что им предстоит делать. Каждому была назначена своя жертва, в надежде, как писал Юровский, что «все произойдет в над-лежащем порядке». Один только Ермаков, порядком подвыпивший и вооруженный до зубов, по словам Юровского, должен был застрелить две жертвы: императрицу и доктора Боткина. Взяв в руки «наган», Виктор Нетребин тотчас ощутил нервную дрожь. «Мне вдруг стала ясна моя роль, — писал он впоследствии, — и я, как и прочие товарищи, очень нервничал из-за того, что нам предстоит привести в исполнение расстрел».
Когда стрелки часов вплотную приблизились к двум часам ночи, настал черед Медведева объяснять охранникам детали предстоящего расстрела. Он заявил, что они должны оставаться на своих постах и по окончании своей вахты. Рядом с ним стоял один из старших охранников, Константин Добрынин. Услышав эти слова, Дерябин покинул свой пост и поспешил к южной стороне Ипатьевского дома, где, как говорил ему Медведев, вскоре должен произойти расстрел пленников. Он остановился возле единственного арочного окна, через которое он мог наблюдать за происходящим в кладовой. В этот момент в дом явились Иван Старков и Андрей и Александр Стрекотины, которым предстояло заступить на караул. Старков отправился на свой пост, находившийся на пересечении Вознесенского проспекта и Вознесенского переулка, не обращая внимания на слова Медведева. Андрей Стрекотин должен был сменить Ивана Клещева на посту № 8; войдя в сад, он заметил, что Старков стоит в тени под балконом. Клещев предложил ему папиросу, и они вдвоем закурили, стоя в темноте.
Александр Стрекотин направился было за винтовкой в прихожую, находившуюся прямо под столовой. В этот момент появился Медведев с пистолетом в руке.
— Зачем вы его взяли? — удивленно спросил Стрекотин.
— Мы скоро начнем расстрел, — отвечал тот и, повернувшись, быстро исчез за дверью.
Увидев из окна своего брата и Клещева, Александр Стрекотин жестом позвал их в дом и сообщил о распоряжении Медведева. Андрей стоял в темноте, продолжая курить, а Клещев так и попятился назад, в ужасе перед предстоящим расстрелом.
— Не может быть! — воскликнул он, прислонившись к окну. — Что же делать?!
Через несколько минут вновь появился Медведев, на этот раз вместе с Никулиным и еще одним человеком, которого Александр Стрекотин не узнал. Они вошли в комнату, где предполагалось произвести расстрел, огляделись, подошли к двери в кладовую, проверив, надежно ли она заперта, и быстро, «почти бегом», вернулись назад, решив обойти лабиринт комнат первого этажа с северной стороны дома. Затем, спустя две-три минуты, он вернулся с мрачным видом; за ним следовали шесть или семь человек. «Здесь, — вспоминал впоследствии Нетребин, — мы ждали с оружием наготове; Юровский должен был спуститься и забрать нас».
Ранее тем же вечером подготовили все необходимое для исполнения казни. Несмотря на кажущуюся основательность подготовки убийства, Юровский не имел практического опыта проведения подобных операций, и ему было даже не с кем посоветоваться о том, как лучше осуществить намеченное. Обсуждались самые разные варианты — предлагалось заколоть или расстрелять жертвы во время сна или забросать их ручными гранатами; наконец от этих планов было решено отказаться в пользу массового расстрела пленников. Самым безопасным казалось увезти царскую семью из Ипатьевского дома, отвезти ее в какое-нибудь глухое место и расстрелять. Однако подобный план заключал в себе и определенную опасность: дело в том, что силы чехословаков и белогвардейцев находились настолько близко от города, что не было никакой гарантии, что они не прорвутся сквозь жидкие ряды красноармейцев, оборонявших Екатеринбург, и не помешают планам убийства. Существовала и вполне реальная возможность того, что, если Уральский областной совет попытается перевезти царскую семью в некое глухое место, намеченный план будет сорван, и одному или даже нескольким пленникам удастся спастись. Таким образом, успех всей операции зависел от секретности ее проведения.
В итоге Юровскому не оставалось ничего иного, как убить Романовых непосредственно в Ипатьевском доме, поскольку в таком случае у них не было ни возможности оказать сопротивление, ни шансов спастись. После осмотра нижнего этажа Юровский остановил свой выбор на южной стороне здания. Из небольшой прихожей две комнаты выходили на восток, в сторону Вознесенского проспекта и на склон холма. Первая из комнат, отделенная от прихожей двойными дверями, служила охранникам общей спальней. Южная стена комнаты, находившаяся прямо под комнатой великих княжон, проходила по склону холма и была обращена на Вознесенский переулок. В ней было высокое арочное окно, прорезанное глубоко в толще стены. Пол был настлан из толстых и широких сосновых половиц желтоватого цвета; стены были оклеены бежево-кремовыми обоями, верхний край которых заканчивался бургундским фризом. Поскольку стены под обоями были оштукатурены, Юровский считал, что винтовочные пули будут на них не видны. В углах комнаты стояли оштукатуренные столбы, поддерживавшие сводчатый потолок; посередине его висела электрическая лампочка, служившая единственным источником света в комнате. Вторая пара двойных дверей вела в кладовую, находившуюся за ней. В кладовой было всего одно полукруглое окно, находившееся на уровне земли со стороны улицы. Другого выхода из этой комнаты не было.
Комната, выбранная для убийства, была небольшой, но не такой тесной, как это обычно считается. Роберт Вильтон, лично осмотревший ее, утверждал, что ее размеры — 16x18 футов. Впоследствии в ней побывали и другие авторы. В частности, британские исследователи Энтони Саммерс и Том Мангольд писали, что размеры комнаты со-ставляли 14х17 футов, а Роберт Мэсси называет еще более тесные габариты — 11x13 футов. На самом деле, согласно обмерам, выполненным первыми следователями Белой армии и самим Соколовым, размеры комнаты составляли 7,8x6,4 м, то есть примерно 25x21 фут.
Вечером, в начале девятого, Юровский вызвал к себе в комендантскую Павла Медведева, занимавшего должность командира охраны. «Сегодня ночью, Медведев, — объявил Юровский, — мы расстреляем их всех». Затем он приказал Медведеву собрать револьверы у всех охранников, стоявших на карауле вокруг Ипатьевского дома. Вернувшись, Медведев разложил собранное оружие на столе в кабинете коменданта, оставив Юровскому целый арсенал, которому предстояло стать орудием убийства. В ту роковую ночь убийцы использовали четырнадцать стволов, в том числе шесть пистолетов: «браунинг» калибра 6,43 мм, «браунинг» калибра 7,63, два американских «кольта» калибра 11,43 мм и два «маузера» калибра 7,63 мм; и восемь револьверов: один «смит-вессон» калибра 10,66 мм, четыре «нагана» калибра 7,62 мм и три «нагана» калибра 9 мм. Самыми внушительными из этого арсенала были два «маузера», пули из которых развивали скорость 1400 фут/сек (примерно 425 м/сек). Из четырнадцати единиц оружия у девяти — исключительно «кольтов» и «наганов» — при выстреле происходил выброс порохового дыма из ствола. Во время убийства из всех стволов было сделано в общей сложности 103 выстрела(1).
Юровский приказал Медведеву, чтобы тот предупредил охранников, которым предстояло произвести расстрел. Однако это было сделано «в самую последнюю минуту, когда все уже было готово». Предупреждение охранников о готовящейся акции было само по себе недвусмысленным, но изъятие оружия у охранников старого набора, а также строгое распоряжение Юровского не сообщать им о расстреле вплоть до последней минуты свидетельствуют о том, что новый комендант явно сомневался в их надежности, а также в их потенциальной реакции на убийство. В конце концов, все они были люди Авдеева, то есть те же самые солдаты, почти дружеские отношения которых с пленниками вызвали явное беспокойство у членов Уральского областного совета. В ситуации, когда части чехосло-ваков и белогвардейцев быстро приближались к Екатеринбургу, в котором был введен комендантский час, угроза освобождения стала еще более реальной. Таким образом, разоружение этих охранников было продиктовано отнюдь не нехваткой оружия, а страхом и неуверенностью в том, как могут повести себя эти люди во время расстрела царской семьи.
Помимо Юровского для присутствия при расстреле Уральский областной совет направил еще одного члена — Петра Ермакова. Выбор Ермакова, пользовавшегося мрачной репутацией и отличавшегося особой кровожадностью, был вполне понятен. В тот вечер Белобородов вызвал Ермакова в гостиницу «Америка», заявив ему: «Вам здорово повезло. Вы выбраны, чтобы расстрелять их [Романовых. — Пер.] и спрятать их тела так, чтобы никто никогда не смог их найти; вы отвечаете за это лично; мы доверяем вам, как старому революционеру». Так свирепый Ермаков, который всего несколько дней назад помогал Юровскому выбрать место, где можно будет спрятать трупы, узнал, что ему предстоит участвовать в расстреле Романовых. Этот выбор оказался поистине роковым.
Теперь Юровскому оставалось отобрать остальных членов расстрельной команды, которым через несколько часов предстояло уничтожить царскую семью. Поскольку было одиннадцать жертв, он решил отобрать такое же число палачей; как писал впоследствии Кудрин, это было сделано для того, «чтобы члены царской семьи не страдали при виде смерти друг друга». Юровский добавил, что «расстрелять людей не так-то просто, как кажется. Дело было не на фронте, а в условиях, которые можно назвать мирными. Эти люди вовсе не были кровожадными; они просто выполняли свой нелегкий долг перед революцией».
Состав расстрельного отряда долгое время оставался тайной. Их обычно называли «латышами», которых Юровский лично отобрал для охраны Ипатьевского дома вскоре после своего назначения на пост коменданта. Даже воспоминания лиц, принимавших непосредственное участие в убийстве Романовых, вносят еще большую путаницу в этот вопрос. В своей записке, написанной в 1920 г., Юровский утверждал, что отряд состоял из десяти человек. Между тем ни в своих воспоминаниях, написанных в 1922 г., ни в осо-бой записке от 1934 г. он не называет истинного числа палачей, упоминая, однако, что в их числе были Ермаков, Григорий Никулин и Михаил Кудрин. Кудрин в числе уча-стников акции называет Юровского, Никулина, Павла Медведева, семерых латышей и, естественно, себя, а Никулин в своих воспоминаниях утверждает, что, кроме него, в рас-стреле принимали участие Юровский, Медведев, Кудрин, Ермаков, Алексей Кабанов и еще двое охранников. Павел Медведев, упорно отрицавший факт своего участия в рас-стреле царской семьи, поначалу заявлял, что в расстреле участвовали «десять латышей». Однако впоследствии он изменил свою версию событий, утверждая, что расстрел произвели Юровский, Никулин, двое членов ЧК и семеро латышей. Однако жена Медведева, Мария, явно противоречит этим показаниям, называя своего мужа в числе двенадцати палачей, убивших Романовых. Охранник Анатолий Якимов, излагавший историю убийства, что называется, из вторых рук, называет в числе участников казни Юровского, Никулина, Павла Медведева и нескольких латышей, не указывая точного их числа. Андрей Стрекотин, на основании показаний нескольких охранников, впоследствии утверждал, что исполнителями расстрела были Юровский, Медведев и члены латышского отряда, а его брат Александр (наблюдавший за расстрелом из коридора) называет имена Юровского, Никулина, Медведева и «шести или семи других», которых он лично не знал.
Однако даже при таком разнобое в показаниях список участников расстрела все же удалось составить. Впервые он, насколько нам известно, был опубликован в 1974 г. в книге «Письма членов царской семьи во время плена», изданной Свято-Троицким монастырем Русской православной церкви за границей. Впоследствии он неоднократно перепечатывался как единственный достоверный документ. В нем названы имена тринадцати палачей: Юровский, Ермаков, Кудрин, Медведев, Никулин, Сергей Ваганов, Ласло Горват (Хорват), Анцельм Фишер, Исидор Эдель-штейн, Эмиль Фекете, Имре Надь, Виктор Гринфельд и Ан-драш Вергази. Этот список восходит к некоему человеку по имени Ханс Иоганн Мейер, который в свое время сфабриковал, а затем пытался продать целый ряд документов, сперва — адвокатам, представлявшим интересы Анны Андерсон , а затем — западногерманскому журналу «7-Таге».
Хотя фальшивки Мейера в 1960-е гг. были признаны западногерманским судом подделками, они пользовались признанием у некоторых российских историков. Идея о том, что убийцы были таинственными «латышами», представлялась весьма удобной многим русским, которые тем самым как бы освобождали своих соотечественников от вины в убийстве царской семьи. Длинный ряд иностранных имен играл на руку мнению современников о том, что Николай II и члены его семьи пали жертвой неких коварных враждебных сил, а присутствие в этом списке нескольких еврейских фамилий способствовало пробуждению дремлющего русского антисемитизма и распространению слухов о ритуальном убийстве.
Действительно, сегодня можно точно назвать имена десяти человек, входивших в состав расстрельного отряда. Кроме Юровского, это были Никулин, Ермаков, Кудрин, Павел Медведев и пятеро членов батальона с Верх-Исетского завода, которые появились в Ипатьевском доме 8 июля: Алексей и Михаил Кабановы, Виктор Нетребин, человек, известный как Сомс, и почти наверняка Рудольф Лахер. Трое из этих десяти — двое Кабановых и Сомс — были выходцами из прибалтийских провинций России; Нетребин был русским. Таким образом, единственным настоящим иностранцем в расстрельном отряде можно считать только австрийца Рудольфа Лахера.
Батальон Верх-Исетского завода был отобран для охраны Ипатьевского дома; при этом имелось в виду, что им придется привести в исполнение расстрел пленников. Однако в ту ночь Юровский столкнулся с неожиданными затруднениями. «Когда я вызвал отряд для переклички, — писал он, — несколько латышей заявили, что не чувствуют себя в силах расстрелять девушек, и отказались сделать это. Я решил, что будет лучше исключить этих товарищей из расстрельного отряда, чтобы в этот решающий момент они не отказались от исполнения своего революционного долга». Одним из латышей, отказавшихся расстреливать пленников, по иронии судьбы оказался Адольф Лепа, командир заводского батальона; другим был Андраш Верхас, венгр-военнопленный. После своего отказа Лепа и Верхас были немедленно отправлены в дом Попова, находившийся на другой стороне Вознесенского переулка, где командир отряда, как вспоминал охранник Михаил Летемин, провел ночь, выражая свое несогласие с убийством.
Отобрав, наконец, расстрельный отряд, Юровский ушел к себе в комендантскую, где к нему присоединились некоторые члены Уральского областного совета и екатерин-бургской ЧК, в том числе — Кудрин и Голощекин. Время шло, и сидевшие в комендантской нервно и жадно курили, то и дело поглядывая на часы. В десять часов была проведена плановая смена караула. Медведев, начальник охраны, был занят и попросил одного из трех старших охранников, Анатолия Якимова, проследить за сменой караула. Якимов назначил на пост № 3, находившийся на внутреннем дворе, Леонида Брусянина; на пост № 4, возле ворот, выходивших на Вознесенский проспект, — Григория Лес-никова; на пост № 7, находившийся в старой караульной будке между первым и вторым заборами, — Никиту Дерябина; а на пост № 8, прямо под балконом, выходившим в сад, — Ивана Клещева. На место самого Якимова в качестве старшего охранника был назначен Константин Добрынин, которому предстояло нести караул с 10 часов вечера до 2 часов ночи.
Ранее тем же вечером Юровский позвонил Сергею Люханову, который занимал должность официального шофера Дома специального назначения, и попросил его в пол-ночь подать грузовик к Ипатьевскому дому. Люханов передал его просьбу в екатеринбургский военный гараж, распорядившись подать грузовик незадолго до полуночи к гостинице «Америка». В назначенный час Петр Леонов, начальник военного гаража, залил баки грузовика бензином. Грузовик, который предстояло подать к Ипатьевскому дому, был полуторатонный «Фиат» с открытым кузовом размером 6x10 футов (1,8x3 м) с дощатыми боковыми стенками. За несколько минут до полуночи Леонов попросил одного из своих рабочих, Никифорова, перегнать грузовик к гостинице «Америка». В последнюю минуту возникла небольшая заминка: решали, подавать ли грузовик к гостинице «Америка» или же перегнать его прямо к Ипатьевскому дому, в результате чего произошла задержка. Было уже около половины первого ночи на 17 июля, когда Никифоров погнал грузовик по пустынным улицам города и затормозил перед кованым ажурным навесом, красовавшимся у парадного входа в гостиницу. Хотя Никифоров ждал, что управлять машиной предстоит ему, Люханов приказал ему выйти из кабины, отобрал у него ключи и уселся за руль сам, так что Никифорову пришлось пешком возвращаться обратно в гараж.
В Ипатьевском доме, вспоминал Кудрин, «перевалило за полночь». Летняя ночь была темной и прохладной; было совсем тихо. Через каждые несколько минут кто-то из числа ждавших в комендантской выходил из комнаты и, тихонько подкравшись по коридору к закрытым двойным дверям, ведущим в гостиную, прислушивался. Наконец свет за дверьми погас, и оттуда не было слышно более ни звука. Юровский начал проявлять нетерпение. «Ночь была короткой, а время шло, — вспоминал он. — Ожидание затяну-лось, и я уж думал, что грузовик никогда не придет».
В половине первого ночи нервозную тишину в комендантской нарушил неожиданный телефонный звонок. Это позвонил Люханов; он сообщил, что произошла небольшая задержка, но грузовик скоро прибудет. Прошло пятнадцать минут, потом полчаса, потом — сорок пять, а грузовика по-прежнему все не было и не было. Наконец, когда было уже около половины второго, Люханов позвонил опять; он оправдывался за опоздание и сказал, что грузовик уже в пути. Это был сигнал к действию, которого так долго ждал Юровский. Он быстро встал, вышел из комендантской и поспешным шагом направился к двойным дверям гостиной.
Евгений Боткин, которому гостиная служила спальней, спал, когда в половине второго ночи Юровский постучал в дверь. «Он вышел, — вспоминал Юровский, — и спросил, что случилось. Я велел ему разбудить всех и быстро одеваться. Я сказал, что в городе начались беспорядки и мы должны увезти их в другое, безопасное место». Затем, пре-доставив Боткину будить остальных, Юровский ушел к себе в кабинет.
Спустя несколько минут через открытое окно Юровский услышал, что к дому приближается грузовик; поскольку в городе был введен комендантский час, это был единственный автомобиль на всем Вознесенском проспекте. «Фиат» свернул с площади и въехал в открытые ворота на пологий внутренний двор Ипатьевского дома. Сразу же стало ясно, что снаружи будет все видно. Ермаков, которого предупредили, что вся ответственность за вывоз трупов возложена на него, попытался помешать грузовику въехать во двор. Между ними возник спор; Ермаков, бывший явно навеселе, упорствовал, но Люханов все же получил от него ключи и направился к Ипатьевскому дому.
Юровский велел Люханову отогнать машину на другую сторону площади и ждать дальнейших распоряжений. Люханов остановил «Фиат» неподалеку от собора и, выйдя из кабины на пыльную улицу, закурил. Над ним простиралось черное ночное небо, густо усеянное точками мерцающих звезд.
Тем временем арсенал пистолетов и револьверов по-прежнему лежал на столе в кабинете Юровского. У Юровского был собственный «маузер», и он взял еще «кольт»; Кудрин также взял «кольт» и «браунинг»; Никулин забрал второй «браунинг». Павел Медведев и четверо других палачей выбрали «наганы», а остальные члены расстрельного отряда забрали «смит-вессоны». Ермаков явился в Ипатьевский дом, имея при себе два «нагана»; кроме них, Юровский вручил ему «маузер», а также еще один «наган». Ремень Ермакова, на котором теперь тяжело повисли четыре револьвера, заскрипел и провис. Зрелище, по словам Кудрина, был настолько нелепым, что все присутствующие невольно заулыбались при виде столь воинственной наружности.
Юровский вкратце сообщил присутствующим, что им предстоит делать. Каждому была назначена своя жертва, в надежде, как писал Юровский, что «все произойдет в над-лежащем порядке». Один только Ермаков, порядком подвыпивший и вооруженный до зубов, по словам Юровского, должен был застрелить две жертвы: императрицу и доктора Боткина. Взяв в руки «наган», Виктор Нетребин тотчас ощутил нервную дрожь. «Мне вдруг стала ясна моя роль, — писал он впоследствии, — и я, как и прочие товарищи, очень нервничал из-за того, что нам предстоит привести в исполнение расстрел».
Когда стрелки часов вплотную приблизились к двум часам ночи, настал черед Медведева объяснять охранникам детали предстоящего расстрела. Он заявил, что они должны оставаться на своих постах и по окончании своей вахты. Рядом с ним стоял один из старших охранников, Константин Добрынин. Услышав эти слова, Дерябин покинул свой пост и поспешил к южной стороне Ипатьевского дома, где, как говорил ему Медведев, вскоре должен произойти расстрел пленников. Он остановился возле единственного арочного окна, через которое он мог наблюдать за происходящим в кладовой. В этот момент в дом явились Иван Старков и Андрей и Александр Стрекотины, которым предстояло заступить на караул. Старков отправился на свой пост, находившийся на пересечении Вознесенского проспекта и Вознесенского переулка, не обращая внимания на слова Медведева. Андрей Стрекотин должен был сменить Ивана Клещева на посту № 8; войдя в сад, он заметил, что Старков стоит в тени под балконом. Клещев предложил ему папиросу, и они вдвоем закурили, стоя в темноте.
Александр Стрекотин направился было за винтовкой в прихожую, находившуюся прямо под столовой. В этот момент появился Медведев с пистолетом в руке.
— Зачем вы его взяли? — удивленно спросил Стрекотин.
— Мы скоро начнем расстрел, — отвечал тот и, повернувшись, быстро исчез за дверью.
Увидев из окна своего брата и Клещева, Александр Стрекотин жестом позвал их в дом и сообщил о распоряжении Медведева. Андрей стоял в темноте, продолжая курить, а Клещев так и попятился назад, в ужасе перед предстоящим расстрелом.
— Не может быть! — воскликнул он, прислонившись к окну. — Что же делать?!
Через несколько минут вновь появился Медведев, на этот раз вместе с Никулиным и еще одним человеком, которого Александр Стрекотин не узнал. Они вошли в комнату, где предполагалось произвести расстрел, огляделись, подошли к двери в кладовую, проверив, надежно ли она заперта, и быстро, «почти бегом», вернулись назад, решив обойти лабиринт комнат первого этажа с северной стороны дома. Затем, спустя две-три минуты, он вернулся с мрачным видом; за ним следовали шесть или семь человек. «Здесь, — вспоминал впоследствии Нетребин, — мы ждали с оружием наготове; Юровский должен был спуститься и забрать нас».
Окончание следует.
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Царское Дело — IX. Свидетели и вещдоки. Приложение | Everstti_Rymin - Дневник Everstti_Rymin |
Лента друзей Everstti_Rymin
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»