Оба противника находились в отношении своих вооруженных сил совершенно в одинаковых условиях; нет никакого основания именовать большевистские войска Красной армией, разумея под этим нечто особенное, как бы идейное служение революции. И та и другая армии были ни красные, ни синие, ни зеленые, а типично русские, мужицкие, составленные из принудительно мобилизованных на одной стороне запасных солдат, на другой — двадцатилетних парней. Идейными борцами были небольшие кучки, в Сибири — партизан, а на фронте у красных — матросов и незначительной части партийных рабочих. И в белой, и в Красной армии мобилизация шла в основном среди крестьян. Деревня нуждалась в молодых мужчинах (и лошадях) как раз тогда, когда в них нуждалась и армия. Даже активность партизан снижалась во время весенней пахоты и сбора урожая. Искушение уклониться от призыва, дезертировать или не вернуться из отпуска коренилось в аграрной экономике.
И хотя эта тенденция характерна для обеих сторон, большевики не только умудрялись удерживать уровень потерь в определенных границах, но сумели также — в отличие от белых — увеличивать потери противника с помощью пропаганды. Пропагандой, как тут уже говорилось, занимались либо агенты, внедряемые в ряды белых, либо члены партии, уже находившиеся за линией фронта. Особенно эффективной была эта тактика в городах и деревнях вдали от линии фронта — их обитатели не испытали всей безжалостности власти большевиков и помнили лишь короткий и относительно спокойный период предыдущего года.
В Сибири отсутствовала благодатная почва для большевистской революционной пропаганды. Там никогда не было ни бар-помещиков, ни огромных имений, ни крепостных тоже. Крестьяне отличались независимым характером, не были затравленными и вынесшими извечную ненависть к «барину» работягами, влачившими жалкое существование на крохотных земельных наделах. Скорее сибиряки были похожи на эдаких американских фермеров-первопоселенцев. Население, сильно разбавленное ссыльными и их потомками (включая большое число поляков), бродягами и бежавшими преступниками, по традиции придерживалось независимых взглядов.
Однако большевистская пропаганда и не нуждалась в особой соблазнительности, чтобы убедить большинство людей в преимуществе любой власти перед установившейся в Омске. Всего лишь двенадцать процентов населения владели грамотой. Вне относительно просвещенной зоны Транссибирской железной дороги, где население хотя бы приблизительно знало о том, что происходит, вряд ли кто-либо понимал, за что и против кого сражаются белые. Гражданскую войну народ познавал через мобилизации, реквизиции, налоги и декреты, и любой, кто уверял, что с этими неудобствами не только следует, но и можно покончить, мог рассчитывать на благожелательных слушателей.
Сэр Альфред Нокс как-то спросил старого крестьянина, пожившего и под белыми, и под красными, какую сторону он предпочитает. «Ту, что грабит поменьше, — ответил старик. — При Царе Николае мы жили лучше, чем теперь. Они называют это свободой, на самом деле это свобода для грабителей».
Сообщения о зверствах и поборах большевиков, часто подтвержденные свидетельствами беженцев, порочили советскую власть, однако во многих районах подчиненные Верховного Правителя творили еще более страшные злодеяния. Вовсе не происками жидов, большевиков и прочих социалистов надо объяснять многочисленные крестьянские восстания в тылу Колчакии, а прежде всего — безудержным произволом по отношению к крестьянам многочисленного белого начальства. Массовые казни без суда, массовые телесные наказания для мужчин и женщин, взятие и зверское убийство заложников, сжигание целых сел, какая-то вакханалия «реквизиций» (каждый белый полк имел обоз по тысяче-полторы повозок с награбленным барахлом, вместо 54-х, положенных по штату)...
Никакого дела не было русским крестьянам-солдатам, против которых сражались такие же русские мужики-красные, до инфернальных сионских мудрецов, красочно изображавшихся белыми на пропагандистских плакатах. Они и евреев-то ни разу в жизни не видали...
В общем, не было у белых эффективного пропагандистского аппарата (хотя на одном из этапов британская военная миссия в Омске затребовала со своей базы во Владивостоке «воздушные шары с воззваниями»), и народ, которому пять военных лет твердили о патриотизме и чувстве долга, вяло реагировал на их высокопарные манифесты.
