Лев Алексеевич Балицкий, приват-доцент Петербургского университета, член Главной Палаты Русского Народного Союза им. Михаила Архангела, проведший всю свою жизнь в Петербурге, после ареста его Петроградской ЧК и оформления в качестве заложника-«офицера» («В настоящее время за отсутствием каких-либо вин Балицкий находится в числе заложников» — ©—из протокола) заговорил вдруг в тюремной камере на странном наречии и даже стал писать на нем письма.  

«Украінському Консулові Веселовському
Украінськаго громадянина
Льва Олексіевича Балицкого
ЖАЛЬБА

В кайданах, в неволі, на чужбині, в тюрьмі, як співаеця в наших піснях, гинут и пухнут з голоду без вини наші украінці в «Крестах».

Сидю и я тут три тиждня, не по обвіненію, а по подозренію, хоть для цёго нема ніяких ні основаній, ні прічин, сидю тут я з своім рідним братом Петром (клітка 789); він тож сидить «по тому же подозренію», хоть він ничого на світі не бачить, окрім своіх книжок, бо готовиця до профессури.

Я ж основав первіе в Россіи курсы сельского законовіденія и экономіи, сельскохозяйственно-гидротехнічне средне учіліще, огнестейкаго сельского строительства; также бухгалтерскі курси, гімназію и др. и всё це я хочу перевести на Украіну з цёго ж року, бо богацько моіх ученіков — украінці, а останни ученіки дали свое согласіе з радістью зкінчити курс свій иза голоду в Петрограді и вони поідут з школой куда я захочу. Я ж сидю в «Крестах» и не можу по цёму делу ничого робити. О россійских ділах і політіке я не хочу навіт думати, а не то що «контревлюціеі» заніматіся.

По сему широ и ласкаво прохаю підмоги и оборони нам з братом внити на волю, на поруки, а бо під роспіску о невіизді з Петрограда до суда, окрім всёго моя жінка слаба, у мене родився син, котораго я ще и не бачив, а дитинка моя дуже слабенька (семимісячна) и я боюсь, що вона умре и я не взгляну навіть на свого первенца.

Лев Баліцкій
Р.S. Германьско консульство за своіх стоіт, ино іх і не держат довго, маем надію що і наше консульстве не дасть нас в обіду».

Грех иронизировать над человеком, томящимся в застенке и ждущим смерти, но, право же, нельзя без улыбки перечитывать эту смесь украинских и искалеченных русских слов, которую Лев Алексеевич почему-то считает украинским языком...

Впрочем, что ж...

Наверное, сидя «заложником» в тюрьме и ожидая смерти, не мог человек заговорить по-другому, не самое лучшее это место, чтобы вспоминать «рідну мову»...

Но если с языком не очень, то со смыслом тут все было правильно. Страдания «на чужбіні», «в кайданах» «нашого украінца» да к тому же не чающего увидеть свою «дитинку», растрогали генерального консула Украинской Державы.

Скоро в ЧК на бланке консульства поступил запрос о Л. А. Балицком:

«Имею честь просить о принятии мер к немедленному освобождению означенного украинского гражданина.

Если же к нему предъявлено какое-либо обвинение, то допустить к обозрению следственного материала лицо, упол-номоченное на то Генеральным консулом».

То ли этот запрос консула Веселовского, не желающего уступить своему германскому коллеге, который «за своіх стоит», сыграло роль, то ли просто, как написано в постановлении, «ввиду того, что необходимость в заложниках в настоящее время почти миновала», Лев Алексеевич Балицкий в ноябре 1918 года был освобожден из-под ареста.

Вот и вся история о том, как удалось человеку вырваться из смертных списков, сочиненных тт. Бокием и Иоселевичем. Правда, завели его в здание на Гороховой молодым 33-летним приват-доцентом Петербургского университета, бывшим членом Главной Палаты Русского Народного Союза им. Михаила Архангела, а выпустили безпрерывно проливающим слезы стариком, невразумительно бормочущим свои жалобы на некоем петербургско-украинском наречии.

О такой судьбе, увы, «не співаецца» ни в каких піснях...