Итак, у нас есть все основания для безпокойства. Начать с того, что у нас имеется четыре основных претендента на собственно Цареубийство: Медведев-Бобылев (Медведев Павел Спиридонович (1888—1919), член РСДРП с 1917 г., рабочий Сысертского завода, начальник охраны, или, по другим источникам, разводящий караула наружной охраны дома Ипатьева; со слов охранника Проскурякова, который ссылается на рассказ самого Павла Спиридоновича), Медведев-Кудрин (Медведев (Кудрин) Михаил Александрович (1891—1964), член РСДРП с 1911 г., сотрудник Уральской ЧК), Ермаков и, разумеется, Яков Хаимович. А если включить в эту группу «Пашку Берзина» (Берзин /Бланк-Берзин/ Пауль Генрихович, член РСДРП с 1907 г., охранник дома Ипатьева), о котором нам сообщил Бирон (т.е., предположительно, Бирон Петр Николаевич (1895—?), член РКП(б) с 1919 г., помощник начальника военных сообщений 3-й армии Восточного фронта) — то таковых претендентов оказывается пятеро.
Перед смертью П.З. Ермаков будто бы отказался от претензий на роль Цареубийцы, да и от прочих воспоминаний о своем участии в екатеринбургских событиях. Но это должно лишь повысить уровень нашей осторожности, поскольку нам неизвестно, когда именно и в чем лгал Петр Захарович.
[показать]Маузер П.З.Ермакова, как он утверждал, ТОТ САМЫЙ, подаренный им Музею Революции.
Но это далеко не все. Опорные для т. наз. «соловьевского следствия» мемуары Я.Х.Юровского, наиболее тщательно изученные критиками, обнаруживают великое множество частностей, которые, как говорится, вопиют к небесам. К примеру, Яков Хаимович утверждает, что в доме Ипатьева было расстреляно 12 человек (его записка упоминает о существовании второго слуги государя – некоего Миролюбова). Если согласиться с утверждениями, что бывш. Комендант ДОНа работал над этими записками в 1922 году, то подобная забывчивость представляется чрезмерной.
Впрочем, из показаниий свидетеля Кухтенкова, будто бы подслушавшего разговор участников убийства и последующего захоронения, число расстрелянных достигало тринадцати, причем тринадцатым был назван доктор Е.С. Боткин. Ввиду важности этого показания, приведем интересующие нас фрагменты в изложении Прокурора Казанской Судебной Палаты Н. И. Миролюбова:
По свидетельству Кухтенкова (Кухтенков Прокопий Владимирович. И. А. Сергеев допрашивал его 13 ноября 1918 г.) он после освобождения по болезни от военной службы в Красной Армии в мае месяце [за]нял должность заведующего хозяйством рабочего клуба в [за]воде Верх-Исетском. Числа 18 — 19 июля, часа в 4 утра, в этот клуб пришли председатель Исполнительного комитета Совета Р. и С.Д. Сергей Павлович Малышкин, военный комиссар Петр Ермаков и видные члены партии большевиков Александр Костоусов, Василий Леватных, Николай Партии и Александр Кривов. Здесь в клубе, в партийной комнате названные лица о чем-то таинственно совещались, причем до него, свидетеля, донеслась фраза: “всех их было тринадцать человек — тринадцатый доктор”. Увидав его, свидетеля, названные лица, не желая продолжать разговора при нем, тотчас же вышли в сад, он же, Кухтенков, заинтересовавшись их разговором, незаметно прошел за ними, спрятался в траве и стал слушать. Прежде всего до него долетела фраза Костоусова: “второй день приходится возиться; вчера хоронили, а сегодня перехоранивали”. Из дальнейшего разговора он понял, что Леватных, Партии и Костоусов принимали участие в погребении убитого Государя и его семьи. Вопросы предлагал Кривцов, объяснение же давали и хвастались своими поступками Леватных и Партин. /.../ Кто-то из говоривших перечислял их имена: “Николай, Сашка, Татьяна, наследник, Вырубова” (sic!) и еще какие-то имена, которых он не расслышал, причем еще раз было сказано: “тринадцатый — доктор”.
Николай Алексеевич к этому показанию практически никакого интереса не проявил, т.к оно не соответствовало его взглядам. По сообщению же М. К. Дитерихса, Сергеев, оценивая это показание, говорил, что он придал этим сведениям такое важное значение, что «даже для проверки Кухтенкова ходил на огород и садился в грядках по указанию Кухтенкова, чтобы установить, мог ли он с того места слышать разговор людей, сидевших на скамейке, и убедился, что мог.».
Иван Александрович не был практикующим «сыскарем», поэтому мы не должны удивляться его непрофессионализму. Во всяком случае, он, как-никак, провел следственный эксперимент. То, что сама возможность «слышать» разговор еще не подтверждает, будто бы внимательный завклубом мог с такой точностью разобрать не только практически все реплики участников разговора, но и определить на слух, кому поименно принадлежит каждая реплика, — это обстоятельство им учтено не было.
Уже упомянутый нами историк С. Беляев отмечает, что «все события описываются Юровским как происходящие на глазах у автора». Юровский утверждает, что утром 17 июля сразу после расстрела и погрузки тел убитых в машину он поехал на ней к Ганиной Яме. «На самом же деле он остался в Ипатьевском доме, где руководил уничтожением следов преступления, собиранием и учетом царских драгоценностей и рукописей. На Ганиной Яме он мог появиться не раньше 17.00, что подтверждают материалы следствия 1918-1922 годов и показания разводящего Дома особого назначения Медведева, сообщившего, что "после увоза трупов из дома комендант Юровский приказал позвать команду и вымыть пол в комнате. Когда это все было сделано, Юровский ушел из двора в канцелярию при доме"».
Но в этом случае профессор совершает ошибку, о которой мы только что говорили: для демонстрации недостоверности одного из свидетелей — он пользуется показаниями другого, чью достоверность еще только предстоит доказать. Можем ли мы считать Павла Спиридоновича лицом более благонамеренным, честным и памятливым, нежели Янкель Хаимович? — навряд ли.
Интересующихся текстуальной критикой и сравнительным изучением свидетельских показаний по Царскому Делу, мы отсылаем к любопытной работе Ю.А. Жука «Расстрел царской семьи: факты и выводы».
Мы же полагаем своей обязанностью обратить внимание на то, что все взаимоисключающие детали этих показаний, равно и прямые (намеренные и ненамеренные) неточности и умолчания, которые в них содержатся, — все это в целом не выходит за пределы рутинной нормы, породившей поговорку «врет как свидетель». Тем более, если это — свидетель заинтересованный, а точнее — подозреваемый в совершении тягчайшего преступления. Хуже всего, что нам уже не доведется добраться до мотивов, которыми они руководствовались.
На что, к примеру, рассчитывал охранник Анатолий Александрович Якимов, с именем которого связано поразительное по своей детальности, превосходящей все мыслимое и немыслимое, до сих пор известное нам о человеческой памяти, описание событий в полуподвальной комнате Дома Особого Назначения?
Его способность фиксировать события — ошеломляет, особенно если учесть, что он лишь передает то, что было ему рассказано лицами внешней охраны, будто бы наблюдавшими за экзекуцией через окна, выходящие в сад. При этом А.А. Якимов был арестован только 2 апреля 1919 года, спустя 10 с небольшим месяцев после произошедшего в ночь с 16 на 17 июля 1918 года.
По его словам, сдав дежурство в ночь на 17 июля, он пошел спать и
был под утро разбужен криками соседей по казарме Клещевым, Брусьяниным, Дерябиным и Лесниковым. «Главным образом рассказывали Клещев с Дерябиным, взаимно дополняя рассказ друг друга... В два часа ночи на посты приходили Медведев с Добрыниным и предупреждали их, что в эту ночь придется стоять дольше двух ночи, потому что будут расстреливать Царя... В скором времени... в нижние комнаты вошли люди... Впереди шли Юровский и Никулин. За ними Государь, Государыня и дочери (далее А.А. Якимов всех позднее убитых перечисляет по порядку). Наследника нес на руках сам государь. Сзади за ним шли Медведев и "латыши", т.е. те 10 человек, которые были выписаны из чрезвычайки. Из них двое русских были с винтовками.
Когда они были введены в комнату... разместились так: посредине комнаты стоял Царь, рядом с ним на стуле сидел Наследник, а по правую руку от Царя, справа от Наследника стоял доктор Боткин. Сзади них, у стены, стояли Царица с дочерьми. В одну сторону от Царицы стояли повар с лакеем, а по другую встала Демидова. В комнате, справа от входа в нее, находился Юровский. Слева от него, как раз напротив двери... стоял Никулин. Рядом с ним, в комнате же, стояла часть "латышей".
"Латыши" находились и в самой двери. Сзади них стоял Медведев.
Такое расположение названных лиц я описываю со слов Клещева и Дерябина. Они дополняли друг друга. Клещеву не видно было Юровского. Дерябин видел через окно, что Юровский что-то говорил, маша рукой. Он видел, вероятно, часть его фигуры и, главным образом, руку Юровского.»
Все услышанное произвело на Якимова такое впечатление, что он «при освобождении Перми отстал от большевиков, не желая более следовать за ними и состоять в их партии... и вступил в ряды правительственной армии, и находился во время задержания по Глазовскому направлению», солдатом 1-й роты 1-го Пермского стрелкового полка.
Арестовали его на передовой.
Разумеется, можно счесть, что Якимов лжет, — и все это он видел своими собственными глазами. Но в таком случае, что вызвало этот пароксизм саморазоблачения? Чувство раскаяния?
Не знаем.
Мнемонический феномен, Якимовым обнаруженный, остался неизученным. Через полгода после ареста, 4 октября 1919 года, согласно официальному отношению начальник иркутской окружной тюрьмы А.Федорова «заключенный Анатолий Александрович Якимов, обвинявшийся в убийстве Государя Императора Николая II, был все время в одиночной камере, где и умер от чахотки».
Как мы уже видели, в незабываемом 1919-м ушла на тот свет не только большая часть следователей по Царскому Делу, но и большая часть свидетелей. И причина этого даже не в том, что «белый» террор отличался от «красного» лишь цветом-названием: судьба арестованных большевиков, «советчиков» (служащих советских учреждений), пособников и сочувствующих, а также подозреваемых в вышеперечисленном и членов их семей была зачастую предрешена. Наблюдается определенная тенденция.
Поиски противоречий, различий и взаимных несоответствий в показаниях по нему (если рассматривать Царское Дело как дело уголовное) не приведут нас к каким-либо дополнительным результатам, ибо, ведь, и до начала этих поисков мы весьма и весьма допускали, что по крайней мере часть свидетелей и мемуаристов — сознательно вводит в заблуждение своих следователей и исследователей.
Значительно более продуктивным нам представляется поиск такого доступного объективному наблюдению (и осязанию) факта/явления/предмета, о котором упоминается в значительной части перечисленных свидетельств, — т.е. нечто такое, в чем они друг с другом согласны, вполне совпадают. Изучив это нечто, мы будем в состоянии сделать обратный вывод, — о «качестве» самих показаний, что позволит нам двигаться дальше.
В распоряжении следствия по Царскому Делу есть именно такое вещественное доказательство.
Продолжение следует.