Продолжаем прерванную публикацию обзора «Царское Дело», прерванную событиями в Иверии, каковые на время заняли (и продолжают занимать) внимание как Pедакции, так и гг. читателей.
* * *
С точки зрения юридической (а все прочие — мы сейчас отлагаем в сторону) собственно свидетельские материалы по Царскому Делу могут быть подразделены следующим образом.
1. Показания, непосредственно связанные с событиями, предположительно произошедшими в Екатеринбурге 16-17 июля по н.с. 1918 г. и полученные в ходе различных этапов предварительного следствия, проводимого на отечественной территории в 1918-1919 гг. тремя должностными лицами.
Напомним имена этих лиц и укажем, в хронологическом порядке, этапы их работы а) след. по важнейшим делам А.П. Наметкин; b) нач. Уголовного Розыска Екатеринбурга А.Ф. Кирста [в нек. случаях начертано: Кирсте — Ред.]; c) судья И.А. Сергеев; d) след. по особо важным делам Н. А. Соколов; e) вновь А.Ф. Кирста, но уже в должности заместителя начальника Военного Контроля; f) исключительно Н.А. Соколов. Такое напоминание не кажется нам излишним, поскольку роль Наметкина и Сергеева обыкновенно недооценивается, а о роли Кирсты часто и вовсе не упоминают. Между тем, в совокупности, львиная доля всей проделанной работы приходится именно на этих троих. Собственно, и об этом говорилось и писалось не раз. Но накопленная за десятилетия (и старательно навязываемая) «психологическая тормозящая» — успешно противится усвоению любой информации. Посыл, согласно которому «следствие по делу об убийстве Царской Семьи вел Соколов» — остается наиболее мощным, подавляющим все прочее.
2. Свидетельские показания, полученные Н.А. Соколовым уже в эмиграции.
3. Свидетельские показания 30-х – 70-х гг, полученные в ходе судебного расследования по делу Анастасии Чайковской-Манахан («Анны Андерсон»), в числе которых имеются также и показания особ, будто бы имевших прямое касательство к интересующим нас событиям. В основном показания эти сосредоточены в многотомном, длившемся более сорока лет, деле «Андерсон против Герцогини Мекленбургской», которое хранится в судебном архиве Гамбурга. Кроме того, кое-какие свидетельские показания, могущие заинтересовать судебное следствие, содержатся в бумагах адвокатов тяжущихся сторон.
В свою очередь вся совокупность свидетельских показаний распадаются на те, которые прямо или косвенно подтверждают версию, согласно которой вся Царская Семья нашла свою мученическую кончину в одно время и в одном месте, — и на те, согласно которым судьба членов Августейшей Семьи была иной.
Кроме того, показания следует разделить на a) полученные от особ, которые сами явились свидетелями и/или участниками определенных событий, легших в основу «Царского Дела» (т.е. свидетельства prima facie) и на b) свидетельства опосредованные: свидетель узнал о событиях, явившихся предметом допроса, от других. Этих последних значительно больше.
4. Случайные высказывания, обмолвки, замечания лиц, имевших отношение к «Царскому Делу», ставшие известными из источников, заслуживающих доверия.
5. И наконец, в распоряжении будущих следователей и судей имеются письменные заявления и воспоминания ряда иных особ, утверждающих, что они принимали личное участие в убийстве Царской Семьи и в последующем уничтожении (захоронении) убиенных.
Эти последние, т.е. свидетельства мемуарного характера, полученные (обнаруженные) post factum при неизвестных и/или неизученных обстоятельствах, представляют особенную трудность для определения их юридической (и документальной) значимости.
В этом смысле нельзя не согласиться с историком С. Беляевым, известным критиком современного, т. наз. «соловьевского» расследования по вопросу о принадлежности «екатеринбургских останков». Проф. Беляев, бывший одним из двух членов Государственной комиссии по «екатеринбургским останкам» не признавших ее выводов (второй — акад. Вениамин Алексеев), обращает внимание на то, что «после обнаружения останков неоднократно звучали призывы провести профессиональную, историческую экспертизу обстоятельств расстрела и захоронения Императорской Семьи. И в том числе — со стороны нынешнего главы следственного отдела Генпрокуратуры Александра Бастрыкина. Но это предложение по инициативе следователя Генпрокуратуры Владимира Соловьева было тогда отвергнуто, а останки объявлены Царскими».
Но наиболее важным и весьма резонным представляется нам следующее замечание ученого: «Относиться критически нужно к любым документам, вышедшим из-под пера участников этого преступления. Ведь это не покаянная исповедь, дающая основания для доверия, и даже не официальные материалы следствия, данные под присягой или хотя бы под подписку об ответственности за дачу ложных показаний по статье УК.»
Нам остается разве что добавить, что критическое, или, лучше сказать, скептическое отношение к любым показаниям по уголовному делу, а тем более — полученным от заинтересованных лиц, это, т.с., краеугольный камень служебных занятий профессионального юриста. Но в Царском Деле мы постоянно сталкиваемся с подходом, скорее, политико-публицистическим, исполненным взрывчатых эмоций, хулой, которую обрушивают друг на дружку участники следствия, — в сочетании с абсолютным доверием должностных лиц ко всему тому, что совпадает с их прежде сформированными позициями. Вообще, дело ведется как бы в эпицентре постоянной «битвы взглядов и убеждений», что продолжается и по сей день.
В нашем (и будущего следствия) распоряжении нет более живых людей, авторов всех этих записок, воспоминаний, заявлений, участников своеобразных радиоинтервью, при том, — повторимся, — что мы не можем с достаточной степенью достоверности реконструировать обстоятельства, при которых (или благодаря которым) вся эта продукция появилась на свет. Это означает, что относиться к ней следует с сугубой осторожностью. Если содержащиеся в них утверждения не могут быть авторитетно подтверждены современными расследуемому событию документальными материалами и вещественными доказательствами, в отношении подлинности каковых не существует никаких значимых сомнений, то их лучше отложить до лучших времен. Для «Царского Дела» они покуда неприменимы. Сопоставление «мемуаров» с показаниями, полученными в ходе предварительного следствия 1918-19 гг., чем обыкновенно занимаются на протяжении последних полутора десятилетий, в состоянии принести пользу только в том случае, если отобранные для сопоставления детали, дошедшие до нас усилиями Наметкина, Сергеева, Кирсты и Соколова, сами могут быть подтверждены или опровергнуты на основании каких-то заслуживающих доверия источников.
Мы, занимаясь Царским Делом, обнаружили только одно, заслуживающее, на наш взгляд, самого пристального внимания, обстоятельство, связанное с этими «внеследственными» материалами. Даты появления на свет практически каждого из этих документов (основная редакция «записки Юровского», стенограмма его выступления перед партийным активом, воспоминания Александра Стрекотина и Парамонова, весь новонайденный мемуарный свод, включая Медведева-Кудрина, Никулина и Радзинского), — эти даты с изумительной точностью совпадают с пиками судебной и газетно-общественной активности по делу «Анны Андерсон»/Анастасии Манахан. Трудно избавиться от ощущения, что вся эта продукция кем-то (кем?) рассматривалась (использовалась) как своего рода свидетельства, подкрепляющие позицию противной «Анне Андерсон» стороны. При частотности совпадений свыше 90 проц. понятие «случайность», пожалуй, обязано уступить место «закономерности». Впрочем, здесь без документальных подтверждений и, опять же, добытых следствием свидетельских показаний не обойтись.
Итак, мы желали бы донести до гг. читателей следующее: несмотря на кажущееся изобилие достоверных сведений по Царскому Делу, в действительности их совсем не так много. Правду сказать, маловато. И при этом они очень отрывочны, т.е. «расставлены» в пределах исторической канвы с большими промежутками. Самое тревожное в том, что эти промежутки, по большей части, не видны. Потому что они заполнены (замаскированы, закамуфлированы) публицистикой и «текстуальной критикой», в которой одно сознательно затушевывается или искажается, а другое — выпячивается. Образцами подобной публицистики мы вынуждаемся признать и т. наз, основополагающие труды Роберта Вильтона, ген. Дитерихса (прекрасно владевшего пером), а также французский и русский изводы книги Соколова. Их документальная основа часто вступает в противоречие с самими документами, на которые она опирается, ссылается и проч. Нам не остается ничего другого, как признать эти несомненно важные письменные материалы — всего лишь обширными свидетельскими заявлениями post factum в пользу той версии, которую эти свидетели поддерживают. Но это, по крайней мере, свидетели, которые, в общем, не меняют своих показаний в ходе следствия. Они упорно стоят на своем, что дает им несомненное право на внимание будущего следствия.
Мы уже видели, что даже фундаментальное, опорное для всего Царского Дела утверждение, согласно которому расстрел Государя и Августейшей Семьи, — или, вообще сказать, большой группы людей, — происходил в ДОНе, а именно — в определенной комнате нижнего этажа знания, — это утверждение, при мало-мальски внимательном рассмотрении, оказывается если не вовсе голословным, то сомнительным, далеко не доказанным.
Поэтому будем рассуждать с оглядкой.
Продолжение следует