... являются основными требованиями, предъявляемыми к приказу...―©

К июню 1918 года «Сибирский вопрос» стал «основной проблемой американской внешней политики», а внешняя политика будущей Страны Абсолютного Добра всегда была для стран Согласия основной проблемой «Cибирского вопроса». Кратко положение можно обрисовать так: только Япония могла предоставить главные компоненты вооруженной интервенции, потому что лишь у нее были свободные войска и транспорт и лишь она располагалась достаточно близко к Сибири. Америка не была готова дать все необходимое, главным образом, потому, что не доверяла Японии.

Трехмесячные попытки Франции и Британии воздействовать на САСШ потерпели неудачу. Однако ж к лету в непробиваемом отказе от вмешательства в российские дела президента Вильсона начали появляться трещинки — как раз наметились положительные сдвиги в безконечных переговорах с Японией о взаимоприемлемом базисе сотрудничества в Сибири.

И вот! К концу июня подробные отчеты о страшном росте германского влияния в Сибири и о чудовищных полчищах германских войск, сформированных из враждебно настроенных военнопленных, — открыли Вашингтону глаза! Ужасная опасность, которой эти полчища грозили храбрым и благородным чехословакам в Сибири заставила президента Вильсона почти мгновенно развернуть американскую политику на сто восемьдесят градусов. Образ действий, до сих пор диктовавшийся лишь целесообразностью (причем весьма сомнительной), теперь объяснялся безкорыстной заботой о чужом благе; подозрительная и туманная затея превратилась в спасательную операцию с исключительно альтруистическими гуманными целями. Госсекретарь Лансинг был доволен: «Чехи существенно изменили ситуацию, внеся сентиментальную окраску в вопрос нашего долга».

Решение САСШ послать войска в Сибирь было принято — весьма поспешно, 6 июля. Официально объявленные причины его принятия были просто восхитительны. Чип и Дэйл Американцы спешат на помощь, они вступают в Россию, чтобы спасти союзников-чехов, их необходимо спасать, или, вернее, помочь им спастись, ибо цель американского военного вмешательства была определена как «прикрытие чешских тылов, управляемое из Владивостока». Только от кого требовалось спасать чехов? И от кого прикрывать их тылы? Ни на один из этих вопросов не было ответов в Памятной записке (Aide Memoire), которую президент отпечатал на собственной пишущей машинке, явно ни с кем не посоветовавшись, и которую 17 июля госсекретарь представил послам стран Антанты (правда, в опубликованном две недели спустя варианте главными злодеями назывались «вооруженные немецкие и австрийские военнопленные»).

Military action is admissible in Russia, as the Government of the United States see the circumstances, only to help the Czecho-Slovaks consolidate their forces and get into successful cooperation with their Slavic kinsmen and to steady any efforts at self-government or self-defense in which the Russians themselves may be willing to accept assistance.

«Военные действия, — утверждалось в Памятной записке, — допустимы в России... только для того, чтобы помочь чехословакам консолидировать свои силы и начать успешное сотрудничество с братьями-славянами, а также стабилизировать любые попытки самоуправления и самообороны, в коих сами русские, вероятно, пожелают принять помощь».

Замечательно красивые своей полной безсмыслицей фразы. Какие русские? Самооборона от кого? И кроме всего прочего, какое отношение имеет помощь чехам «начать успешное сотрудничество с братьями-славянами» (против некоторых из коих они отчаянно сражались уже несколько недель) к победе в войне с Германией? Как все это совместить с тут же декларируемым принципом невмешательства во внутренние российские дела, уважения российских суверенитета и териториальной целостности?

В дипломатических посланиях, к коим относится Памятная записка Вильсона, неопределенность может быть только достоинством, она ни в коем случае не бывает ошибкой. Ведь в последующих документах всегда можно прояснить двусмысленности, восполнить упущения, сгладить противоречия. Расплывчатость, с которой американское правительство определило свои цели в Сибири, не причинила бы никому никакого вреда, если бы неподписанная копия Памятной записки в запечатанном конверте не была вручена назначенному, но еще не вступившему в должность командующему экспедиционнными силами СACШ через две недели после ее написания. Передавая конверт на железнодорожной станции Канзас-Сити, военный министр сказал: «Здесь содержится политика Соединенных Штатов в России, коей вы должны следовать. Соблюдайте осторожность».

[показать]Генерал Уильям Сидни Гревс, будучи добросовестным офицером, крайне пунктуально подчинялся полученным приказам. А злосчастная Памятная записка, призванная продемонстрировать прогрессивному человечеству в основе своей благородные мотивы Северо-Американских Соединенных Штатов для осуществления ограниченной интервенции в Сибири, была вручена военному человеку как Приказ. То есть, как приказ-инструкция, призванная строго контролировать поведение вооруженных сил страны на отдаленном театре Гражданской войны, сей документ был не только безполезным, но и вредным.

А все же — какие патриархальные были нравы! Неужто было время, когда в демократических странах всерьез относились к таким вещам, как «легитимность» к глазах «общественного мнения», «демократические принципы», «международное право» и проч. под.? Впрочем, президент Вильсон, хоть полковник Хауз его и уговаривал, все-таки считал, что единая сильная Россия пригодилась бы САСШ — ну, против той же Японии, например.

Бедняга недалекий командующий чувствовал себя обязанным рассматривать Памятную записку именно как приказ. Никаких других инструкций он не получил. До прибытия во Владивосток он, по его более позднему признанию, «не имел никакой информации о военной, политической, общественной, экономической и финансовой ситуации в России». США вступили в Сибирь со связанными за спиной руками. С удивительным лицемерием простодушием в Памятной записке утверждалось, что следует четко разграничивать «военную интервенцию в Россию» (в которой правительство США «ни в коем случае не могло принимать участие... или одобрять таковую») и отправку войск в Россию на поддержку чехов (против неопознанных противников). Это можно назвать государственной мудростью в ее самом теоретическом выражении, однако результаты решения были совершенно противоположны теоретическим.

Когда 7-митысячный экспедиционный корпус ген. Уильяма Сидни Гревса высадился во Владивостоке в начале сентября, главная и почти единственная военная роль, отведенная Гревсу президентом в Памятной записке — то есть охрана тылов чехословаков — была уже... ээ... снята с повестки дня.

По этому поводу Гревс впоследствии заметил: «Американским войскам в общем-то не оставалось ничего, кроме как выполнять мои инструкции, гласившие, что единственная законно обоснованная цель американских и союзных войск — охранять военные склады, которые могли понадобиться русским войскам». Но каким русским войскам — генерал понятия не имел. «Стоило мне выделить рубашку какому-нибудь русскому, — жаловался он впоследствии, — как меня тут же подвергали обвинению в том, что я помогаю стороне, к которой принадлежит получатель сей рубашки».

Как истинный военный, почувствовав (ж...й) всю стрёмность двусмысленность своего положения, он постарался в первую очередь обезопасить себя — проблему ген. Гревс решал, применяя самые твердые принципы невмешательства. Ведь ему так приказали, не правда ли? Например, он настоял на том, чтобы американским войскам, охранявшим железную дорогу, не разрешалось открывать огонь, пока вероятные цели не начинали по-настоящему разрушать железнодорожную собственность.

[показать]