Отвлечемся на время от донесения сэра Чарльза его начальнику лорду Артуру Джеймсу. Чтобы лучше понять произошедшие летом 1918 г. в Екатеринбурге события, нам необходимо представить себе "внешнюю", т.с., канву этих событий, их фон и антураж, общую обстановку в России в то время.
Эту картинку знает каждый советский человек. Называется она — "молодая Республика Советов в кольце (врагов) фронтов". Можно посмотреть в увеличении. Жаль, не нашел в Сети цветную, — раскрашенная в традиционные красный и синий цвета, она еще больше унушаить. А лезть в старые книги и делать скан — влом.
Ну-с, а теперь — длинное и нудное пояснение, продвинутым можно не читать...
План интервенции, начавший обретать явственные очертания в первой половине 1918 года, имел, как ни странно это, м.б., звучит, поддержку правительства народных комиссаров в Кремле. Речь идет о создании британцами — по приглашению местных советских властей и исключительно для оборонительных целей — небольшого плацдарма, скорее даже опорной точки, в Мурманске.
Прошло не так уж много месяцев, как первоначальный характер этого замысла полностью изменился. Маленький плацдарм превратился в большой — горстку британских матросов и морских пехотинцев сменил значительный отряд экспедиционных сил Антанты, а цель всей операции превратилась из антигерманской и оборонительной в антибольшевистскую и наступательную. Однако расскажем пока об источниках, т.с., интервенции, начавшейся именно в Северной России.
Архангельск был единственным значительным российским портом на побережье Арктики, и, когда германский военный флот в начале войны блокировал Балтийское море, важность его возросла неизмеримо. Однако подходы к Архангельску шесть месяцев в году, а иногда и дольше скованы льдом. Поэтому были предприняты шаги к развитию вспомогательного порта в Мурманске неподалеку от финской и норвежской границ. Хотя Мурманск расположен гораздо севернее Архангельска, он стоит на берегу Кольского залива, который благодаря Гольфстриму не замерзает всю зиму. Довольно примитивный, но вполне пригодный к эксплуатации порт Романов-на-Мурмане (sic!) был открыт в начале 1917 года.
Военно-морские силы Великобритании приняли на себя большую часть обязанностей по конвоированию кораблей, тралению мин и так далее на морских дорогах к Архангельску, и зимой 1917 года в Мурманске встала небольшая эскадра под командованием адмирала Кемпа, поднявшего свой флаг на старом линкоре "Глори". С Петроградом и Архангельском Мурманск связывали ненадежные, наскоро построенные из привезенных из Англии рельсов железные дороги, так что, по сути, он был труднодостижим. Но когда сорвались мирные переговоры в Брест-Литовске и немцы в середине февраля 1918 года возобновили наступление, возникли необоснованные, но вполне понятные страхи, что целью их является Мурманск, которому (на бумаге) могли угрожать руководимые или вдохновляемые немцами финские войска. Ну как же, поскольку Финляндия объявила о своей независимости от России, там дальше разразилась гражданская война, и Германия поддержала белофиннов под командованием ген.-лейт. К.Г.Маннергейма против их пробольшевистских соотечественников, то того и гляди — может случиться страшное.
Нет никакой необходимости описывать все события, произошедшие или повлиявшие на сложившуюся в Мурманске ситуацию. Перейдем к самому главному — оно заключается в том, что 6 марта, по просьбе мурманского совдепа, поддержанной из Москвы Л.Д.Троцким, адм. Кемп высадил на берег маленький десантный отрядик; на следующий день для усиления эскадры прибыл британский крейсер, и... — процесс пошел. Предполагаемым толчком для процесса стала гипотетическая германская угроза Мурманску. В ходе запущенного таким образом процесса вскоре был захвачен Архангельск (где, как и во Владивостоке, находились склады ценных военных материалов), и — в конце концов — на Севере России сложился антибольшевистский фронт, не совсем похожий на все остальные. Здесь сражались не белогвардейские войска, пользовавшиеся финансовой, технической и моральной поддержкой Антанты, а войска Британии, США, Франции и других стран западных союзников под британским командованием, причем белые русские выступали как все более ненадежные помощники.
Да, позвольте одну неприятную для нынешних почитателей БД™ вещь сказать. Так вот, все без исключения белогвардейские войска, которым в разное время разные люди официально и неофициально присваивали и продолжают присваивать много самых высокопарных эпитетов, в отчетах Военного министерства Великобритании значились как состоящие на довольствии locals — "местные". Граждане, мы са-а-ами не местные...
В общем, Архангельско-Мурманскому анклаву предстояло оказать мощное, хотя и косвенное влияние на стратегию (или на то, что называли стратегией) в Сибири. То же самое суждено было и его эквиваленту на Юге России, где надежды Антанты на лояльный бастион постепенно оправдывались. Начав с весьма скромных успехов, так называемая Добровольческая армия в шатком союзе со свободолюбивыми кубанскими казаками в жестоких сражениях добилась убедительного превосходства над безграмотно руководимой Красной армией. Хотя в упоминаемый нами период — в середине лета 1918 года — исход этой запутанной борьбы все еще оставался неясным, был заложен фундамент антибольшевистского плацдарма, большего — и гораздо более стихийного, — чем тот, что одновременно создавался на Севере. На Севере никаких сомнительных инициатив со стороны борцов с большевиками не допускалось, все было под полным контролем.
Правда, Добровольческую армию под командованием ген. Деникина — ее первый вождь ген. Алексеев умер в октябре 1918 года — вовсе не занимало сопротивление немцам, несмотря на блаародные декларации и дурацкое затеянное Деникиным местничество с прогерманским атаманом П.Н.Красновым. Ее целью было свержение советской власти и создание "великой единой неделимой России", ага. Да и помогать ей на первых порах — пока турки не признали поражение в октябре, открыв этим Черное море своим победителям, — было затруднительно, так что в течение некоторого времени желание альтруистов Антанты помогать БД™ выражалось лишь в финансовой и моральной поддержке. И интервенция на Юге России всерьез началась лишь в последние недели войны. Разумеется, в это время она уже не могла — без значительной натяжки — называться войной против Германии, но это мелочи.
Вторжение в Южную Россию (и более поздние события в Прибалтике) было уже "открытой" интервенцией, хотя не столько политическим, сколько ответным действием. По заявлению Чемберлена, интервенция носила "как оборонительный, так и наступательный характер. Если она не могла привести к крушению большевизма в России, то по меньшей мере настолько полно занимала большевиков на различных фронтах Гражданской войны, что распространение воинственной большевистской доктрины за границы России становилось менее вероятным". Надо же было чем-то занять большевиков, не так ли, сэры?
Северный и Южный фронты — то есть Архангельско-Мурманский плацдарм и гораздо большая территория, контролируемая Деникиным, — сильно повлияли и на то, что случилось в Сибири. Одного взгляда на карту достаточно, чтобы увидеть, насколько соблазнительна (и до некоторой степени правдоподобна) картина наступления на Москву с трех сторон. Тем, кто совершенно, абсолютно, тотально не представлял себе реалий местного российского бардака хаоса, могла даже померещиться возможность воткнуть четвертый нож в спину Петрограду из балтийских провинций.
Таким образом, пришло шахматное решение руссианской проблемы, и много было разговоров о трех остриях, направленных на Москву, и о кольце, сомкнувшемся вокруг нее. На карте все выглядело так красиво. Так логично. Трудности осуществления связи между тремя главными армиями вторжения — огромные расстояния, ветхость и уязвимость одноколейных железных дорог, непроходимость всех дорог во время весенней оттепели — не просто недооценивали, на них вообще не обращали внимания. Убежденность в том, что "местные" белые вполне сгодятся для решения проблемы, — повлияла на мнение многих, ох, многих! влиятельных политиков — особенно сэра Уинстона Черчилля — и господствовала до тех пор, пока даже на карте все это потеряло всякий смысл.