Прозвища «Сфинкс» сэр Чарльз удостоился за свое нерушимое молчание, в котором он обыкновенно пребывал, покуда дела не призывали его к той или иной, но лишь совершенно обязательной беседе. Назначение его Верховным Комиссаром в Сибирь состоялось в августе все того же 1918 года. К этому времени 56-летний дипломат по важнейшим делам вышел было в отставку и возвратился к любимой им академической деятельности, приняв пост вице-канцлера в университете Гонконга. Но предложение вернуться к активной работе в России он принял охотно: свою дипломатическую карьеру он начал именно в С.-Петербурге. В те же годы им было совершено долгое путешествие по неисследованным областям нашего Отечества, на дальних подступах границы с Китаем. Дополнительной, т.с., специальностью Комиссара Элиота были языки. Ко времени окончания Оксфорда он свободно владел русским, китайским (мандарин и др.), турецким, финским, не считая всех прочих общеупотребительных европейских языков. Как мы сейчас увидим, сэр Чарльз достаточно хорошо знал и кое-какие не столь употребительные языки. 

Собственно, ему было поручено общее наблюдение за интервенцией сил Антанты в России на стороне, условно говоря, «белых». Но в конце сентября 1918 года он отправился в Екатеринбург, куда прибыл вагоном первого класса, который и стал его канцелярией и жильем. В британское консульство он лишь наведался. Визит был краток. Уже упомянутый нами сэр Томас Престон, тот самый, что не удосужился ни разу побывать в доме Ипатьева, в 1971 году в ходе телевизионного интервью, определил своего гостя «как наиболее эрудированного человека», которого он, Престон, когда-либо встречал. Это вполне возможно.

Комиссар Элиот проводил долгие часы в беседах с судьей И.А. Сергеевым, который в те дни вел расследование «Царского Дела», еще не будучи отстранен от него Михаилом Константиновичем. В самом скором времени по прибытии Комиссар посетил Дом Особого Назначения — и осмотрел его с известной всему дипломатически-разведочному сообществу внимательностью. Так, среди прочих надписей на стенах комнат, по большей части — похабных, имелась одна, на «языке восточноевропейского еврейства», то бишь, на жаргоне «идиш». Содержание надписи оставалось недоступным для всех, — даже для судьи Сергеева, отец которого, как мы знаем, происходил из иудеев. Иван Александрович обратил внимание Комиссара Элиота на эту надпись, — и немедленно получил ее устный перевод на русский. К сожалению, мы так и не смогли доискаться, что же хотело в ней сообщить восточноевропейское еврейство.

Продолжение cледует