Для того, чтобы представить себе те обстоятельства, при которых разворачивалось «Царское Дело», отвлечемся на время от нашего обзора. Без уяснения и оценки тогдашней общей обстановки на Урале и в Сибири мы не сможем его продолжить.
_______________

Представим себе жаркий летний день — сейчас это легко. В 1918 году на Урале жара наступила уже в мае.

И вот, ранним утром 14 мая 1918 года в Челябинск, небольшой тогда городок, расположенный там, где Транссибирская железная дорога вырывается из предгорий Урала на обширную Сибирскую равнину, прибыл поезд с востока. Его вагоны были битком набиты австрийскими и венгерскими военнопленными из Сибири, подлежащими репатриации по условиям Брестского мира, который двумя месяцами ранее Совет Народных Комиссаров вынужденно заключил с Германией и ее союзниками. В эшелоне не было ни русской охраны, ни австрийских или венгерских офицеров.

И через тот же челябинский вокзал, но только в обратном направлении, прошло несколько поездов с солдатами 3-го и большей части 6-го полков Чехословацкого корпуса. У этих людей, в последнее время перевозимых на восток, не было гражданства, поскольку их родная Богемия все еще являлась частью империи Габсбургов. Однако в феврале большевистская власть объявила их автономной частью «чехословацкой армии во Франции» и отправила во Владивосток. Оттуда, по решению Верховного военного совета союзников, им предстояло отправиться вокруг света на укрепление Западного фронта, еле-еле выдерживавшего удары германской армии.

Кстати, в скобках надо бы пояснить, что по численности эта «армия во Франции» составляла примерно одну бригаду, то есть гораздо меньше, чем было чехов в корпусе (в «Легионе», как сами они его называли). Еще одна бригада в тот же период формировалась на Итальянском фронте. Оба соединения принимали участие в боевых действиях в последние недели войны, закончившейся в ноябре 1918 г.

Чехословацкие эшелоны в Челябинске были одним из звеньев разорванной цепи, с большими интервалами протянувшейся на 8 тысяч километров от Волги до Тихого океана. На железнодорожных путях находилось шесть или семь десятков поездов (впоследствии это число удвоилось). Первые эшелоны уже достигли Владивостока, но движение замыкающих замедлилось и стало непредсказуемым, а в конце апреля фактически остановилось.

Пассажиры поездов, встретившихся в Челябинске, не питали взаимных дружеских чувств. Возвращавшиеся военнопленные считали чехов предателями, поскольку многие из них были дезертирами или при первой же возможности сдались царским войскам, а чехи видели в австрийцах и венграх ненавистную расу господ, олицетворявшую угнетавшую их тиранию, от которой они жаждали избавиться.

Более же близким поводом к раздражению чехов являлось то, что эшелоны с военнопленными, и так, к их зависти, направлявшимися домой, пропускались железнодорожниками в первую очередь. Германия, обезпокоенная слухами о намерении Японии оккупировать Сибирь, настаивала на немедленной эвакуации военнопленных из этого региона. Перевозка пленных по железной дороге, перегруженной и до революции, а теперь совершенно дезорганизованной, и была одной из причин задержки эшелонов с чехами. Для обеих групп, озлобленных жарой, простоями, неопределенностью и лишениями, встреча на челябинском вокзале таила опасности.

На протяжении войны в России обращались с пленными часто весьма безтолково и потрясающе некомпетентно, и, когда те страдали от голода, чехи и словаки, по натуре не воинственные, делились с ними своими пайками.

Несмотря на это, многие из прибывших на станцию австрийцев и венгров вели себя надменно и оскорбительно, и, когда поздним утром просвистел свисток, все вернулись в вагоны перегревшиеся и сильно обозленные. Как только поезд медленно тронулся с места, кто-то из находившихся в последнем вагоне выкрикнул грязное ругательство на венгерском языке, прекрасно понятое словаками, и швырнул крупный обломок чугунной печки в группу чешских солдат — один из них упал на землю, из раны на голове хлынула кровь.

Это переполнило чашу терпения чехов. Они вскарабкались на локомотив, остановили не упевший набрать скорость поезд, высадили из последних трех вагонов человек семьдесят или восемьдесят и потребовали назвать виновника, которого никто из стоявших на платформе не разглядел. Поначалу австро-венгры отказались, но чехи угрожали оружием, а у военнопленных, более всего желавших продолжить путь к свободе, не было времени проявлять героизм. Провинившегося венгра выдали, и чехи повесили его на месте, а поезд, натужно пыхтя, двинулся к Уралу.

На протяжении весны 1918 года по разным причинам хладнокровно или сгоряча было жестоко истреблено множество людей. На Западном фронте немцы, французы, британцы и американцы убивали друг друга с диким остервенением десятками тысяч. Военные действия не утихали на Итальянском фронте. Даже в маленькой Финляндии полным ходом шла зачистка: победившие lahtarit-«мясники» изводили под корень duunareita-«работяг», да так, что porvarit-«буржуи» стали робко просить ген. К.Г.Маннергейма вмешаться — скоро работать некому станет! В России, хотя террор еще не разгулялся, человеческая жизнь уже не стоила и драной керенки. Однакож странно — во всей этой бойне никакая другая смерть одного-единственного человека не имела таких далеко идущих последствий, как смерть какого-то безымянного венгра, скоропалительно казненного на далекой уральской станции, ибо, как было авторитетно сформулировано У.Черчиллем (повторившим и перефразировавшим оценку В.И.Ленина), «эта малоизвестная ссора... была той искрой, из которой разгорелось пламя Гражданской войны на безкрайних просторах России».