Как на деле выглядела июньская «мирная демонстрация» большевиков в Питере и какой «мирный» характер она носила, мы можем судить по «фотографии» очевидца:

«После Февральской революции не было такого положения в Петрограде. Я прошел в эти дни несколько раз весь город из неудержимого любопытства, хотя, признаюсь, несколько раз вынужден был пережидать перестрелку в первом попавшемся доме. Надо сказать, что эти столь знаменательные дни, которым предстояло стать грозным предвестником Октябрь­ской революции, ни в малейшей мере не походили на Февраль­скую революцию и даже на апрельскую попытку свержения Вре­менного правительства, закончившуюся уходом Милюкова и первым кризисом Временного правительства....

Эти матросы группами и в одиночку, с ружьями наперевес, с загорелыми лицами и с лентами, перевернутыми внутрь на своих шапках, чтобы скрыть свою принадлежность к тому или иному судну, эта анонимная атака приехавших извне людей, ставшая надолго символом большевистской революции, не имела ничего общего с февральской толпой или же с апрельскими военными демонстрациями. ...

Здесь же это была не демонстрация, а нападение людей, кото­рые опасались расплаты и скрывали свои воинские звания, пере­вертывая ленту с обозначением своей части или своего судна, как бы стыдясь того, что делают. И если до сих пор герои Фев­ральской революции были «охотниками на львов», о которых я упоминал выше, то именно в июльские дня я впервые отдал себе отчет, что теперь они уже превратились в «охотников за черепа­ми» — анонимных и всем своим видом невольно вызывавших подозрение в «наемности».

Они рассыпались по всем улицам, примыкавшим к Невскому, но особенно любили перебежки по набережным, как будто бли­зость воды придавала им бодрость. Никогда еще уверенность, что чужая рука движет этими людьми, направляет их и оплачивает, не принимала у меня такой отчетливой формы. После июльских дней всякая тень сомнения в германской завязи большевистского движения у меня исчезла. В этих кронштадтских матросах не бы­ло ни малейшей искры энтузиазма или же того мрачного фана­тизма, который заставляет человека идти на смерть за свое де­ло. Нет, как раз обратное — это было скорее хладнокровное и деловое исполнение определенного, заранее обдуманного други­ми плана, который мог и не удаться, и тогда эти анонимные на­емники могли безнаказанно вернуться в свое разбойничье гнездо, не оставив даже видимых следов принадлежности к определенной воинской части. Наконец, невиданная до сих пор на петроград­ских улицах регулярная атака рассыпной цепью и в одиночку — все это были методы не народной революции и даже не граждан­ской войны, это была неприятельская вылазка, изменническое напа­дение внешнего врага, старавшегося врасплох овладеть городом.

Я нигде не видел той безтолковой суеты, митингования, при­зывов к толпе, искания сочувствия, которые были в апрельские дни и во всех антиправительственных демонстрациях доселе. На­оборот, эти люди к местному мирному населению относились, с полнейшим равнодушием, как полагается в регулярном бою, ко­гда все сводится к военным действиям враждующих армий....

...Здесь не было никаких сцен разнузданных эксцессов, по­громов и избиений мирных жителей — всего того, что я потом так часто видел в гражданскую войну, когда эмоции не поддаются контролю. В июльские дни я был поражен какой-то деловой пла­номерностью, холодным расчетом, отсутствием какого бы то ни было азарта или революционного увлечения, не говоря уже о со­вершенно неподходящем слове «пафос», отсутствием всяких из­лишних движений и, самое главное, чужеродностью, иноземщи­ной этого налета, как будто это были не русские люди, а латыши, китайцы, кавказские инородцы, впоследствии принявшие такое активное участие в гражданской войне.

В противоположность известным пушкинским словам о том, что русский бунт всегда безсмыслен и жесток, я в июльские дни не видел ни безсмысленности, ни излишней жестокости. Наобо­рот, немецкая печать деловитой аккуратности, впоследствии со­вершенно стершаяся в большевистской стихии в дни гражданской войны, как это ни грустно, ставшей «русской», вернее «обрусев­шей», в июльские дни сияла на кронштадтцах, даже и не русское имя носивших, каких-то анонимных иноплеменниках».
__________________________________

Не правда ли, картина весьма существенно отличается от ста­линского «Краткого курса» 1938 г. и всех последующих творений партийных историков о «Великом Октябре»!