[показать]Когда аплодисменты затихают, председатель предоставляет слово генералу А.И. Дутову и последний говорит:

«Я глубоко тронут словами уважаемого председателя. Мне хочется поделиться с вами тем материалом, теми сведениями и воспоминаниями о деятельности моей и моих сподвижников, которые имеются в запасе у меня, приехавшего к вам издалека, впервые.

Я заранее прошу извинить меня, если моя речь не будет плавной или последовательной. Предлагая свои сообщения в целом ряде городов и не имея времени готовиться к речам, я говорю только так, как думал, думаю и переживаю.

В своих словах я постараюсь рассказать вам возможно цельнее и подробнее о той борьбе, которую я начал и веду сейчас с моими сподвижниками — оренбургскими казаками, о том положении, в каком находится сейчас Россия освобожденная и Россия, находящаяся под игом комиссародержавия.

Перед самым захватом власти советами в октябре 1917 года я был в Петрограде. Как я, так и целый ряд других лиц, отлично понимали, что положение Временного правительства, возглавляемого Керенским, далеко не прочно. Я отлично понимал, что народное возбуждение, раздутое ленинскими приспешниками, грозит вылиться в открытую бурю, которая может смести и Керенского, и всех присных его, и разбить, разломить Россию. Тогда же я, в качестве уполномоченного от всего русского казачества, обратился лично к Керенскому и спросил его: хочет ли он порвать с советами, хочет ли он отказаться от заигрывания с нарождающимся движением и опереться на казачество, от имени которого я обещал ему поддержку и опору.

На предложение мое Керенский ответил, что у него и без казаков достаточно много войска, достаточно много сил, чтобы самому справиться с большевистской угрозой. При этом он пересчитал мне много наименований, но я вывел заключение, что теми, на кого может рассчитывать Керенский, является лишь Петергофская школа прапорщиков, да женский батальон. Я указал ему на это и прибавил, что и дворец-то его стоит в первой и непосредственной опасности под угрозой крейсера «Аврора», на котором тогда жил Ленин. Керенский еще раз категорически отклонил мое предложение, и я уехал из Петрограда в Оренбург.

Как вы помните, граждане, первый выстрел был сделан с крейсера «Аврора» в Зимний дворец на расстоянии 100 саженей, и можете представить, что получилось из красавца дворца. Итак, повторяю, я уехал к себе в Оренбург, а 25 октября 1917 года, как вам известно, большевики захватили власть в Петрограде. В этот же день мною была получена телеграмма Ленина, чтобы я признал власть Совета народных комиссаров.

Я послал ответ от имени войска, что эта власть, как власть захватчиков, нами казаками признана быть не может, и что мы будем бороться до последнего!

Оренбургская область имела 647 000 человек населения. В мирное время она выставляла 7 полков и 3 батареи, в военное время — 9 батарей и 18 полков. А в настоящее время выставлено 42 конных полка, 4 пеших полка и 16 батарей. Дали мы, значит, втрое больше, чем в германскую войну. У нас мобилизованы возрасты от 19 до 55 лет. Таким образом, у нас на службу призвано 36 возрастов. Все это сделано потому, что Оренбургское казачье войско доверчиво и чутко относилось к моим словам.

И вот 25 октября 1917 г., когда большевики стали на путь захвата, я поднял восстание.

Сам я за все время своей политической деятельности нигде не захватывал власти. Власть мне давалась.

После посылки мною телеграммы Ленину о непризнании советского правительства, я был вызван в Оренбургский совет рабочих и солдатских депутатов для объяснений — почему я послал такую телеграмму.

Я ответил, что действовал по указанию круга. И... совдеп (между прочим, тамошний совдеп назывался Советом рабочих, крестьянских и казачьих депутатов — прим.публикатора), считаясь с реальной силой казаков, назначает меня командующим войсками всего Оренбургского округа.

Городское и земское самоуправления утвердили это назначение, а на этом основании на другой день я арестовал весь совдеп, а власть, по крайней мере — военная, перешла в мои руки.

Город и земство меня поддержали. В то время у меня было 2 конных полка, 2 батареи, юнкера и школа прапорщиков. Но, к сожалению, в г.Оренбурге было еще 32 000 совдепствующих солдат. В одну прекрасную ночь я с казаками обезоружил всю эту компанию, и отправил по домам с отпускными билетами без указания срока возвращения. Таким образом, у меня появилось 15 000 винтовок и пулеметы.

В это время на Дону совершилось большое событие: застрелился атаман Каледин. Он не вынес позора, начинавшегося на родном Дону, когда с одной стороны надо было устраивать после войны мирную жизнь, а с другой стороны начали возникать совдепы. По смерти Каледина казачья армия, собранная им, распалась. У большевиков развязались руки. Остался один мой фронт.

12 тысяч красных было брошено на меня. У нас было 3 тысячи, и мы дрались до тех пор, пока силы большевиков не дошли до 20 тысяч. Тогда нам пришлось отступить и остановиться в 15 верстах от Оренбурга.

Обратившись к казакам, я объявил, по постановлению круга, мобилизацию. В первые сутки ко мне явилось 8 тысяч всадников и на другие сутки 9 тысяч. С этими 17-ю тысячами конницы я бросился в атаку. Несмотря на трудности зимнего похода и на усиление большевистской армии 2-мя матросскими полками, к новому году мы отогнали большевиков на 200 верст от Оренбурга.

К этому времени удалось кое-что получить и собрать из снаряжения. Большевики преградили ко мне доступ со всех сторон, мы были окружены. Я обратился с призывом к населению о денежной поддержке. В результате этого обращения довольствие казачьих частей приняли на себя сами казаки, а горожане дали на военные расходы около 4 миллионов рублей. На эти средства удалось содержать армию и раненых, которых к тому времени было до 1 500 человек. Наши офицеры жалованья не получали, а получали только одежду, квартиру и стол.

В дальнейшем встало ужасное затруднение: борьба затянулась, мы были отрезаны со всех сторон — не было патронов и снарядов. К 5 января 1918 года у нас оставалось по 10 патронов на винтовку и по 2 снаряда на орудие. Тогда мы начали драться штыками. Дрались — и отогнали большевиков на 40 верст. Но они поняли, что у нас нет патронов, и стали бить с 8 — 10 верст артиллерией. Положение стало безвыходным.

Я распустил казаков по домам, а отряд юнкеров и добровольцев с орудиями и пулеметами отправил в Уральскую область. Передав командование отрядом другому, я, как войсковой атаман, по долгу своему остался на территории войска, и продолжал борьбу один.

Я ездил по станицам, собирал сходы, объясняя казакам необходимость воевать.

В этот период большевики старались насадить по станицам комиссаров. Я объяснял казакам, чтобы они, в крайнем случае, соглашались на комиссара из казаков. Я знал заранее, что большевики на это не согласятся. Таким образом, я объехал около 60 станиц. Большевики преследовать меня не решались, так как считали, что я имею большие силы.

В Верхнеуральске я созвал войсковой круг и доложил ему о страшных затруднениях для продолжения борьбы без единодушной поддержки казаков, просил освободить меня от должности атамана, высказывая опасение, что мое контрреволюционное имя может послужить во вред казачеству. Войско обиделось и приказало мне воевать дальше. Я согласился, но потребовал безпрекословного подчинения мне. Это было мне обещано. Я набрал семь отрядов и начал партизанскую войну. Войну такую, что комиссары не имели ни одной секунды покоя, и я держал так их в страхе около 4-х месяцев. Комиссарам пришлось разъезжать под охраной ста штыков, орудий и пулеметов, если же этот «конвой» оказывался меньше, то комиссарам грозило попадать на телеграфные столбы...

Партизанская война в зимний период закалила казаков и выработала великолепную организацию.

Настала весна. Патроны и снаряды мы все время получали, отнимая их от большевиков. Но, в конце концов, большевики стали осторожными, уклонялись от боев, и доставать все это стало труднее. Я знал, что в городе Тургае есть склад патронов. За 600 верст мы двинулись за патронами. Кроме этого я хотел дать отдых казакам, у которых было сожжено к тому времени несколько станиц. Казаки работали все время безропотно.

По пути в Тургай мой отряд в 240 человек три раза окружался 6—8 тысячными отрядами большевиков, которые откуда-то узнали мой план. Но каждый раз мы с боем пробивались дальше.

В Тургае я заболел тифом, врачей не было. Патроны мы достали без боя, одновременно достали 2 500 000 руб. романовских денег, екатерининских новеньких, что явилось большим подспорьем. Еще не совсем оправившись от болезни, я отдал приказ отряду выступить обратно. На обратном пути без всякого отдыха нам пришлось снова броситься в бой, в котором я принимал участие как рядовой боец.

Вскоре мы узнали, что восстание идет по всему войску полным ходом.

Способ добывания оружия был не совсем обычный. Случалось, являлся ко мне казак и требовал у меня оружие для борьбы с большевиками. Я отвечал ему: я не фабрика и не склад оружия. Иди и бери его у большевиков, — там русское оружие.

Таким путем добывалось оружие для войска.

Кроме того, оренбургские казаки возвращались к себе домой с фронта кружными путями с оружием в руках. Отдельные полки проходили походным порядком 2 500 верст, и, все-таки, приносили с собою оружие, данное им войском.

У нас было свыше 150 боев с большевиками, не считая мелких стычек. Расскажу вам об одном из боев.

Станица Изобильная, куда приехали комиссары, решила их повесить и повесила. На другой день на станицу двинулся карательный отряд в 600 человек при 2 орудиях и 6 пулеметах. В станице было только 30 винтовок, тем не менее, станичники решили драться до последнего. Детей, жен и стариков посадили на телеги и отправили из станицы в степь. Оставшиеся станичники разделились на отряды, и засели в сугробах и за стогами сена, оружие было — топоры, лопаты, вилы и косы. 30 казаков с винтовками укрылись за каменной церковной оградой. Каратели подошли к станице, обстреляли ее и вошли. На церковной площади они устроили митинг. Из 30 винтовок станичники открыли по ним огонь, навели панику среди большевиков, а в это время подоспели станичники с топорами и вилами. Из 600 карателей никто не ушел, а мы добыли 600 винтовок, 2 орудия и 6 пулеметов.

Через три дня большевики решили отомстить станичникам и отправили к Изобильной 2 полка, 12 пулеметов и 6 орудий. Казаки бросились в атаку, и нам досталось еще 6 орудий, 12 пулеметов и 1500 винтовок.

Были нападения на поезда, подвозившие большевикам оружие.

Под руководством ныне моего личного адъютанта войскового старшины Чеботарева 4 казачьих полка атаковали поезд на ходу, ворвались в вагоны и захватили оружие из 10-ти вагонов состава. Это является единственным в мире случаем атаки конницей находящегося в движении поезда.

Восстание оренбургских казаков совпало приблизительно с чехословацким выступлением (Имеются в виду события марта-апреля 1918 года — прим. публикатора). Когда была установлена связь с ними, война с большевиками приняла планомерный характер, в государственном масштабе.

Таким образом, образовался единый фронт борьбы с большевиками. Оренбургское казачье войско, зная о недостатке конницы в армии, решило дать ей свои полки. В настоящее время оренбургские казаки дерутся в северной, западной и южной армиях, а также в Семиречье.

Лично я занимал в Оренбурге несколько ответственных должностей, совмещая в себе военную и гражданскую власть. У меня было полдня военного и полдня гражданского: приходилось работать с 7 часов утра до 2 часов ночи.

Моя бывшая армия состояла из 2 казачьих корпусов и 1 корпуса пехотного, главным образом из крестьян тех местностей, которые были освобождены казаками от большевиков.

Почему крестьянство шло за мной, это должно быть понятно: я всегда и везде открыто говорил, что Россию нужно спасать собственными руками. Даже и теперь, когда мне задают вопрос или при мне сетуют: «Почему-де союзники не помогают нам?», я спрашиваю: «А почему вы не шли помогать Франции, например, когда ей было тяжело?» «Да далеко ведь» — отвечали мне. «Ну, так и им до нас тоже далеко» — отвечаю я. Нельзя, в то время, когда горит наш дом, сидеть сложа руки, и не ждать помощи со стороны, и, если эта помощь придет, то аплодировать ей, а самим смотреть и улыбаться, а если помощь окажется медленной, то нервничать и негодовать.

Далее меня спрашивали: почему вы деретесь, когда вся Россия против вас?

Я отвечал: не верю, чтобы 180-ти миллионный народ шел против нас, не верю, чтобы он сам задушил себя, верю, что народ проснется, взглянет на действительность, и, ужаснувшись своего безумия, совершит чудеса.

Разговаривая с крестьянами, я указывал на 1613 год, когда взрыв народного патриотизма освободил Москву, а также на такой же пример 1812 года, когда разорение страны послужило к укреплению ее мощи, величию и славы. Полагаю, что и в 1919 году повторится то же самое. Я верю в русский народ, в его дух — если бы этой веры у нас не было, то тогда незачем было бы жить...

Оренбургские казаки не могли рассчитывать на помощь союзников, так как ближайшая граница находилась от Оренбурга на расстоянии 2 500 верст, а потому боролись своими силами. У нас есть сведения, что есть отряды Деникина, Семенова, Калмыкова и др. и эти сведения, долетая до нас, указывали, что мы не одни, что наше дело не пропащее.

Теперь душа радуется, видя возродившуюся русскую армию.

Все работники, на долю которых выпала, так сказать, черная работа по организации первых ячеек армии, были горячие головы, люди молодые, а потому делали немало ошибок.

Я прошу граждан помнить, что не ошибается тот, кто ничего не делает. За эти ошибки не надо судить слишком строго.

Я был простым рядовым офицером, но пришлось сделаться и министром финансов, и министром внутренних дел. Были ошибки. Но за них надо судить потом, а не сейчас.

Я должен сказать, что проехал за эти два месяца почти всю освобожденную Россию... Работа кипит везде. Русские военные силы растут не по дням, а по часам. Я могу с глубоким чувством удовлетворения заявить, что русская армия возродилась!

А.В.Колчак, верховный правитель и верховный главнокомандующий, работает непокладая рук. Звание верховного главнокомандующего адмирал, но его Колчак носит временно, насколько временно — это вы узнаете позднее, но за короткий срок создано многое.

Может быть, существуют ошибки. Но сейчас, повторяю, не время судить за них. Всякий русский гражданин должен беречь этот драгоценный хрустальный сосуд — Всероссийскую власть, возглавляемую Колчаком.

На фронте это поняли. С чувством глубокого уважения к русскому патриотизму я должен сказать, что ныне на фронте имеются больше 200 000 солдат из населения освобожденных от большевиков местностей.

Казаки, отдавая армии все, что могут, прекрасно сознают, что являются лишь маленькой частью русского народа, а потому никогда не стремились к власти. Мне предлагали неоднократно большую власть, но я не хотел принимать ее, опасаясь, что вручение мне власти может быть понято, как стремление казаков захватить в свои руки власть. Я не знаю, на что нужно больше мужества: принять ли власть, или отказаться от нее вовремя.

Когда я первый признал власть Колчака, у меня было 42 полка.

Я счастлив, что главнокомандующий армиями Юга России генерал Деникин признал адмирала Колчака.

Теперь в освобожденной от большевиков России нет такого уголка, где эта власть не была признана.

Есть колеблющиеся умы, говорящие, что правительство не признано пока союзниками. Но не беспокойтесь — придет день, когда русский народ везде заставит признать эту власть.

Мы дойдем до Москвы, и под ее священным стягом восстановим порядок в России и русский народ будет вновь крепок своей армией!

Обыватель часто говорит, что вот отдали большевикам тот или другой пункт. Не надо забывать, что мы боремся на колоссальном фронте. Вокруг советской России сейчас сплошное кольцо наших армий. У большевиков все заводы и большая сеть железных дорог, благодаря которым им легко маневрировать. У нас этого нет, зато есть твердый дух и вера.

Сейчас большевики бросили все силы на Уральский фронт, но в это время армия ген. Деникина взяла Камышин, Царицын и Харьков и приближается к Воронежу!

У меня сейчас есть ночная телеграмма, говорящая о взятии Пензы, угрозе Курску, опоясывании Киева и о том, что Волга от Астрахани до Камышина очищена от большевиков.

Отвлекая на себя большие силы красных, мы этим даем возможность двигаться Деникину.

Что же лучше, удержать ли Пермь и еще 2—3 города и не брать Москвы и Петрограда или наоборот? Я думаю, что последнее лучше.

Обыватели не учились стратегии и не смогут понимать тех или иных стратегических шагов. Сейчас мы даем Юденичу и Деникину возможность двигаться вперед по направлению к Москве. Никакие временные потери тех или иных пунктов на нашем фронте не могут изменить общего хода борьбы за освобождение России. Например, если бы была отдана Пермь, — разве это изменит общее положение.
В настоящий момент от всех русских граждан требуется поддержка Всероссийской власти. Я лично пользуюсь всяким случаем во время своей поездки содействовать укреплению Всероссийской центральной власти и разъяснять гражданам истинное положение на фронте.

Прифронтовая полоса — области Уральская и Оренбургская и Пермская губерния — великая страдалица земли русской. Мы разорены. В Оренбургском войске детишки ходят буквально голые. Мануфактуры, чая, сахара, не получаем, мы не можем позволить себе этой роскоши. Между прочим, мануфактуру дают по 6 вершков на человека, — количество, из которого не сделаешь даже купального костюма.

Заканчивая свою речь, я прошу вас граждане верить, что о здешнем большевизме волноваться вам нечего, сил у вас много. Борьба теперь пойдет лучше, и, Бог даст, скоро все наладится; надо сказать, что при моей поездке по Дальнему Востоку я с большим недоумением увидел, что здесь совсем нет организованности, нет дружественности, я вижу отсутствие работы — общественной, большой работы, которая теперь кипит во всех уголках советской России. Но, думаю, что эта работа наладится.

Я прошу вас, граждане, поддержать нашу Всероссийскую власть, отдать все лишнее в армию, чтобы в будущем никто не мог упрекнуть вас, живущих в глубоком тылу. У нас на фронте лучшие сыны Родины жертвуют своими жизнями: крестьяне, офицеры, добровольцы и рабочие сражаются с большевиками. Два рабочих дивизиона, исключительно из рабочих, дерутся выше похвал.

Общее объединение на фронте должно заставить вас обратить внимание на тот край земли русской, где наши солдаты смертью своей доказывают любовь к Родине, и, кроме того, при вашем сравнительном благополучии и покое прошу помнить о бедствующих».

На этом атаман закончил свою речь. Председатель собрания Н.Н. Родионов предложил собранию поблагодарить генерал-лейтенанта А.И. Дутова за сообщение и, пожав, под шумные аплодисменты присутствовавших, руку атамана, объявил заседание закрытым. А.И.Дутов в сопровождении офицерства покинул зал Общественного собрания».