Чехословацкий легион, чья воображаемая потребность в помощи от германских шпионов большевиков в июле 1918 года стала краеугольным камнем политики Антанты в Сибири, к тому времени насчитывал около 70 тысяч человек и мало походил на вооруженное войско любой другой страны.

До войны в России проживала значительная, хотя и разбросанная община чехов и словаков: словаки в большинстве своем жили маленькими крестьянскими колониями, более продвинутые чехи были заняты в промышленности или торговле. Когда начались военные действия, многие из этих эмигрантов были завербованы в дружину под командованием русских офицеров. Дружина численностью не более полка поставляла в русские войска маленькие отряды специалистов для разведдеятельности. На том этапе главная военная ценность чехов и словаков состояла в их знании языков противника; они были востребованы при допросах пленных, на постах подслушивания и в сопровождении патрулей, то есть играли ту же роль, что туземцы-разведчики в колониальных войнах.

С самого начала их соотечественники, служившие в австро-венгерской армии, проявляли сильную склонность к дезертирству. Если дезертировать не удавалось, они легко сдавались в плен. Однако долгое время русские не позволяли военнопленным записываться в дружину, в начале 1916 года насчитывавшую всего около 1500 человек. Для подобного отношения у русских было несколько причин. Очень нелегко было отличить настоящих чехов и словаков от военнопленных других национальностей, выдававших себя за них, чтобы вырваться из плена. Кроме того (и это был главный аргумент, выдвигаемый высшим командным составом), дезертиры или те, кто пытался дезертировать, уже нарушили военную присягу императору Францу-Иосифу, значит, они могли оказаться столь же ненадежными и в русских войсках.

Любые шаги, которые могли бы помешать (если бы выпал такой шанс) заключению сепаратного мира с Австро-Венгрией, как бы это сказать... не приветствовались. Вероятно, подсознательно ощущалось — вполне естественно в Империи со столь многонациональными подданными, — что было бы ошибкой поощрять все, ведущее, как вышеупомянутая дружина, к осознанию нацменами своего "права на самоопределение". В любом случае дружина оставалась символической войсковой частью. Чехословацкие военнопленные продолжали томиться в лагерях, хотя некоторым квалифицированным рабочим удавалось устраиваться на военные заводы.

Несмотря на многочисленные прошения и закулисные махинации, такое положение дел сохранялось до марта 1917 года, вплоть до тех самых трех дней, когда власть "слиняла". Временное правительство Керенского оказалось щедрее по отношению к чехословакам, чем Царское правительство. Военнопленных освободили, и дружина быстро увеличилась до армейского корпуса из двух дивизий. Корпусу не хватало боевой техники, в особенности артиллерии; боевая подготовка оставляла желать лучшего, а все старшие офицеры были русскими. Однако легион, как его стали называть впоследствии, был сплоченной, способной к самостоятельным действиям боевой единицей с гораздо большими внутренними ресурсами, чем разлагающиеся дивизии русской армии. Солдаты носили Русскую военную форму, украшенную красно-белым значком в виде богемского льва. Сибирские мужики, понятия не имевшие о том, как выглядит царь зверей, думали, что на нашивке изображена собачка. Видимо, отсюда произошло прозвище чехо-собаки. Ну, и еще оттого, что чехо-собаки, мягко говоря, не были популярны, и чем дальше, тем больше.