Лев Давыдыч Троцкий сильно верил в нравственное величие революции, да. Оно, величие Революции, должно было, он считал, трогать даже людей с контрреволюционными склонностями и представителей угнетательских классов. Широко привлекая на службу в Красной армии старое офицерство — он нажил себе немало врагов среди товарищей по партии. Но это его не смущало — он гневно упрекал в малодушии тех большевиков, кто считал, что если человек когда-то был царским офицером, то он навсегда останется глух к музыке Революции, к призыву социализьма.
Сам он старался внушить "буржуазным специалистам" на службе Советской власти эту идею — нравственного величия революции, омраченного ее бедствиями. Так что в некоторых его обращениях к офицерам содержится весьма поэтическая апология Революции. Да, он был поэт.
Как насыщен, напр., острым чувством прекрасного отрывок из его речи на открытии военной академии в 1918 году, обращенной к преподавательскому составу. По большей части речь была посвящена учебному плану академии, но в ней прозвучали слова, которые едва ли когда-нибудь слышали стены военных академий:
«Люди, непривычные к революции и ее психологии... могли с известным ужасом... глядеть на тот разгул и произвол анархии, который наблюдался на поверхности революционных событий. Но в этом разгуле, в явлениях самых отрицательных, когда вчерашний раб — солдат, попавший в вагон первого класса, срывал бархатную обшивку себе на портянки, в этом вандальском проявлении все же было пробуждение личности. Этот загнанный, затравленный русский крестьянин, которого били по физиономии, которого ругали самыми последними словами, попал в первый раз, может быть, в вагон первого класса, увидел бархат, а у него в сапогах были вонючие онучи, портянки, он сорвал бархат и сказал, что и он имеет право на кусок хорошего сукна или бархата. На второй, на третий день, месяц или год, нет, месяц, он понял безобразие расхищения народного достояния, но пробужденная личность, индивидуальность... в нем уже остались навсегда. Задача — ввести ее в рамки коллектива, заставить ее почувствовать себя не номером, не рабом, как раньше, и не только Ивановым и Петровым, но Ивановым-личностью».
