Власть большевиков столкнулась с необходимостью «борьбы с пьянством и алкоголизмом» (употребляя терминологию времен развитого социализма) уже в первые дни октябрьского переворота 1917 г. В конце ноября — начале декабря в Петрограде произошли знаменитые винные погромы, с которыми правительство В. И. Ленина справилось быстро и успешно, действуя решительно. Ну, а до формулирования политики производства и регулирования потребления алкоголя, руки, понятно, тогда не дошли.
Новая власть поначалу вообще не собиралась заниматься продажей спиртного на государственном уровне. Несколько нормативных актов периода «военного коммунизма», в частности, декрет «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими» (май 1918 г.) и декрет «О воспрещении на территории РСФСР изготовления и продажи спирта и не относящихся к напиткам спиртосодержащих веществ» (декабрь 1919 г.) были не только продолжением политики тотальной национализации всего и вся, но и отражением взглядов на Новое Справедливое Общество, имеющее быть в Стране Победившей Революции.
Среди большевистского руководства вообще господствовали эдакие утопические воззрения. Напр, после окончания гражданской войны идея пополнять бюджет с помощью торговли вином считалась — некоторые, может, не поверят! — безнравственной и с негодованием отвергалась. И в «ленинской концепции построения социализма в России» не было места спиртному как источнику добычи «легких денег». В мае 1921 г. на X Всероссийской конференции РКП(б) В.И.Ленин даже заявлял, что «...в отличие от капиталистических стран, которые пускают в ход такие вещи, как водку и прочий дурман, мы этого не допустим, как бы они не были выгодны для торговли, но они ведут нас назад к капитализму...». В марте 1922 г. на XI съезде РКП(6) Лениным вообще был поставлен вопрос о категорическом недопущении «торговли сивухой» ни в частном, ни в государственном порядке. В определенной мере это можно истолковать как объявление трезвости законом повседневной жизни. Во всяком случае, власть... э-э... не способствовала созданию, т.с., материальной основы «пьянства и алкоголизма» и «злоуотребления» алкоголем — производству спиртных напитков. Кроме того, большевики ставили, как известно, своей целью «создание нового человека» считали необходимым полностью изменить бытовые традиции. Так исторически сложилось™, что в нашей российской жизни выпивкой сопровождаются все самые важные ее события, в т.ч. освящаемые Церковью. И когда власть вторглась в сферу «обычного права» Церкви — в оформление, т.с., «семйно-брачных отношений», в вопросы рождения и смерти человеков, это повлекло за собой их политизацию. По мысли передельщиков «человеческого материала», вместе с искоренением Церкви и религии надо было убрать из жизни всякие привычные обрядовые детали, в частности, «употребление» алкоголя, что называется, в «ритуальном» значении. Воспитание Нового Человека осуществлялось при этом в комплексе: в данном случае не было ничего первичного и вторичного: тут сразу борьба и с религией, и с «пьянством и алкоголизмом». Характерное для большевиков приписывание Церкви стремления к «спаиванию народа», особенно в дни религиозных праздников и при крещении-венчании-отпевании, удивительным образом создавало основу для объявления абсолютной трезвости нормой жизни в коммунистическом и атеистическом обществе. Именно такое общество, если помните, намеревались построить.
И кроме того, полный отказ от спиртного в белогорячечно-бредовых иллюзорных представлениях большевиков носил антибуржуазный характер. Сознательные пролетарии™ должны были проводить свой досуг культурно, да. Их поведение — антипод, т.с., практике повседневной жизни угнетателей в дореволюционной России. Представления идеологов и руководителей советского государства о природе алкоголизма тоже носили утопический характер. Новая власть вполне восприняла толстовско-сектантскую традицию отрицательного отношения к пьянству и прекраснодушие Царского Правительства времен Великой войны. Но при этом пьянство было объявлено «пережитком капитализма», проявлением, как выразился Ленин на II Всероссийском съезде профсоюзов, «...традиционной психологии капиталистического общества». Программа РКП(б) причислила злоупотребление спиртным к «социальным болезням», развивающимся на почве общественной несправедливости. Предполагалось, что при социализме не будет причин, порождающих пьянство. Пока же развитию порока отчасти должен был воспрепятствовать декрет правительства «О воспрещении на территории РСФСР изготовления и продажи спирта, крепких напитков и не относящихся к напиткам спиртосодержащих веществ». Он в определенной мере подтверждал «сухой закон» 1914 г. А в план ГОЭЛРО, по инициативе Ленина, было внесено дополнение следующего содержания: «Запрещение алкоголя должно быть проведено и далее в жизнь, как безусловно вредного для здоровья населения». Эта фраза в достаточной степени характеризует свойственную большевистскому режиму хаотичность и непоследовательность при решении многих вопросов. Запрещая продажу алкоголя, большевики одновременно заявляли, что у рабочих и нет особой потребности в нем. А разработав в декрете «О воспрещении на территории РСФСР изготовления и продажи спирта...» систему наказаний за «появление в нетрезвом виде в общественных местах», власть вовсе не добивалась осуществления ее на практике, уповая на сознательность революционного народа.
Страшно далеки от этого революционного народа были вожди большевиков. Явно идеализировали они облик «рабочего класса», который должен был, согласно их мечтам, определять, так сказать, моральный климат в новом счастливом и справедливом мiроустройстве. Ленин, по воспоминаниям Клары Цеткин, совершенно серьезно считал, что «пролетариат — восходящий класс... не нуждается в опьянении, которое оглушало бы его или возбуждало. Ему не нужно ни опьянение половой несдержанностью, ни опьянение алкоголем» (См. К.Цеткин. Воспоминания о Ленине. М. Политиздат. 1968).
А как же? Это ведь при капитализме алкоголь для эксплуатируемых трудящихся — способ ухода от действительности, от ужасного социального неравенства в целом и от собственной социальной неустроенности, в частности. Большевикам же казалось, что общественное неравенство было устранено уже в 1917 г. первыми же декретами советского правительства, а социальная неустроенность — отныне и навсегда удел всяких там остатков эксплуататорских классов. Только вот дело в действительности обстояло так, что это самое гадкое чувство неустроенности испытывали многие рабочие, чьи, т.с., социальные ожидания советская власть не очень-то оправдала. Короче, «пьянство» новая власть считала пережитком проклятого прошлого, который вот-вот будет «изжит». Почти анекдот: «Губком РКСМ постановил: к перерегистрации (к февралю 1921 г. — ER) все члены губкома должны бросить пить, для рядовых комсомольцев — срок до 1 апреля».—©
В cуровой действительности все было наоборот. Несмотря на то, что в стране действовал сухой закон, введенный еще в 1914 г. и фактически подтвержденный большевиками в 1919 г., население страны вовсе не собиралось отказываться от проклятой. Правда, в период гражданской войны в красном тылу лишь некоторым счастливцам, если судить по совокупности воспоминаний (см. напр., у художника Ю.П. Анненкова), удавалось, «расшибившись в доску, достать аптечный спирт» (у белых в тылу такой проблемы не было). Но зато уж самогоноварение — в отсутствие свободной продажи водки — процветало. Кроме того, рабочие и солдаты активно «употребляли» добытый во время реквизиций одеколон, а также политуру, лак и денатурат. К. И. Чуковский записал в своем дневнике потрясший его случай: из помещения биостанции в Лахте под Петроградом стали систематически исчезать банки с заспиртованными земноводными. Оказалось, что солдаты совершали набеги на станцию с целью добычи алкоголя, и это несмотря на то, что змей, лягушек и ящериц заливали спиртом с формалином — смесью, мягко говоря, малопригодной для питья. Вот оно, следствие «сухого закона», нарушившего у трудового народа баланс, так сказать, потребления.
А в отсутствие официальной продажи спиртного стала расти наркомания...
(to be continued)