Кем только не доводилось в своей долгой жизни побывать Владимиру Михайловичу Зензинову. Он был революционером, членом ЦК партии социал-революционеров, даже террористом, членом савинковской БО этой партии, этнографом поневоле (в северной ссылке), героем Белого Дела™ (членом самарского Комуча и уфимской Директории), политэмигрантом — сторонником вооруженной борьбы с большевизмом — и... в некотором роде военным разведчиком.
Нас интересует сейчас последнее. Во время второй мiровой войны (в 1939 г.) он выехал из Парижа в Финляндию для сбора материалов о положении в Советском Союзе — результатом этой поездки явилась изданная им в Нью-Йорке в 1945 году книга «Встреча с Россией» (сборник собранных на полях сражений в Финляндии писем к красноармейцам от их родных). В предисловии к своей книге В.М. пишет:
Вскоре после того, как открылись военные действия между Советским Союзом и Финляндией, в европейской прессе начали появляться — и чем дальше, тем в большем количестве — сообщения о Красной Армии, появились беседы с пленными красноармейцами, рассказывавшими не только о том, что происходило на фронте, но и в глубоком тылу, о внутренней жизни страны.
Как известно, военные действия начались 30 ноября 1939 года — начались вторжением Красной Армии в Финляндию. Уже к середине декабря начались советские неудачи — первая неудача была в Тайпале, на берегу Ладожского озера, 10 декабря. Серьезное поражение было нанесено Красной Армии под Толваярви и Эгле-ярви (озера к северу от Ладоги) 22 декабря, когда финнами была уничтожена 139-ая советская дивизия; затем последовало еще более неожиданное поражение под Суомуссальми (на севере) 30 декабря, когда была уничтожена 163-я дивизия. В руки финнов попала не только богатая военная добыча, но и несколько тысяч пленных. Все больше с их слов стало появляться в европейской прессе — во французских, английских, бельгийских и шведских газетах — сведений о жизни в России, ее внутреннем состоянии. Война с Финляндией как будто приоткрыла окно в Россию. Перед Европой неожиданно появились тысячи свидетелей, готовых рассказать о том, что в России происходит, как в России живут. Благодаря этой войне открывалась неожиданная возможность заглянуть внутрь России. Упустить такую возможность мне казалось делом непростительным.
С Финляндией у меня была давняя связь. Ребенком я прожил два лета в Ханге (1887 и 1888 гг.) и хорошо его помнил. На Рождестве 1905 года на Иматре состоялся первый с'езд партии соц.-рев., в котором я участвовал. С этого момента начались мои политические связи с партией финских активистов, связи эти позднее превратились в прочную дружбу со многими из видных финских деятелей того времени. В 1906 году — зимой, весной и осенью — я часто бывал в Гельсинки и Выборге, в Райвола, Териоки, Келломяки, Куоккала. Финляндия в те годы была штаб-квартирой русской революции. Финские друзья оказывали много услуг с.-рам в их политической работе в России — некоторые из этих услуг были чрезвычайно ответственного характера. Последний раз я был в Финляндии в 1917-ом. С тех пор прошли многие годы, но мно было известно, что некоторые из моих финских друзей еще живы. Главой финского так называемого «шюц-кор»-а (гражданская милиция) был сын моей приятельницы, умершей два года тому назад в Лондоне; его имя было известно всей Финляндии. Знал я лично также и Вайно Таннера, руководителя финской соц.-демократии (позднее министра иностранных дел); с ним мы встречались в Европе на международных социалистических конгрессах. Эти старые знакомства, думал я, легко откроют мне в Финляндии все двери...
Я выехал из Парижа 20 января 1940 года и в ночь на 28-ое был в Гельсинки...
А вот и описание его поездки на фронт, вместе с иностранными журналистами. Поездка была, разумеется, организована финским командованием.
* * *
Начинало светать.
— Взгляните налево — можете опустить окно! — сказал лейтенант. В довольно густом, но мелкорослом лесу начали показываться привидения — засыпанные снегом танки. Вот несколько танков совсем около дороги, другие — как будто застряли между деревьями. Все они исковерканы, разворочены, некоторые походят на кучи старого железного лома. То была одна из частей 34-го Танкового Дивизиона, разгромленного финнами в ночь с 28 на 29 февраля и утром 29-го. Мы приближались к территории, на которой он восемь дней тому назад был полностью уничтожен.
Здесь, а еще больше на обратном пути, который мы сделали уже при ярком солнечном освещении, мы могли наглядно видеть ту тактику финнов, которую они применяли в течение всей войны и которую они образно называли «резкой колбасы»: на узкой дороге, среди сугробов, они разрезали бригаду или даже дивизию на части и били каждую часть, каждый такой отрезанный кусок, отдельно.
Встречавшиеся нам разбитые танки были сгруппированы вместе через довольно большие промежутки иногда в несколько километров. Здесь было ликвидировано, как нам сказали, 54 танка, а всего в этом бою было уничтожено и захвачено 105 танков. Бой этот, вернее, истребление — продолжался всего лишь одну ночь и утро. Издали эти танки казались допотопными чудовищами, заблудившимися в лесу и здесь замершими, застывшими, замерзшими... Несколько раз мы выходили из автомобилей, подходили к танкам вплотную, рассматривали их. Нам показали наиболее ранимые части танка, которые финны удачно поджигали бутылками с бензином и керосином — смазанные маслом железные передачи («гусеницы») вспыхивают, огонь переходит на резервуары, танк загорается и в нем заживо сгорают танкисты... Не на своем ли собственном опыте научилась через два года Красная Армия так удачно отражать атаки немецких танков?
Вот наши автомобили снова остановились, и лейтенант провел нас по протоптанной в снегу тропинке в сторону. Мы подошли к большой и глубокой яме, на дне которой лежали два трупа. Сначала я подумал, что то была могила. Но, всмотревшись, убедился, что это была землянка. Из об'яснений сопровождавшего нас офицера мы узнали, что один из этих трупов был сам комбриг Кондратьев, командир погибшего здесь 34-го Танкового Дивизиона. Он лежал на дне этой ямы-землянки в странной и страшной позе лицом вниз, с вывернутой и поднятой вверх рукой, как будто о чем то умолявшей или взывавшей к небу. К нам, вверх, протянуты были его пальцы, как бы сделанные из воска. Другой труп лежал тут же сбоку, согнутый и полузанесенныи снегом. Мы долго молча стояли у могилы-землянки.
Недалеко от этого места, немного в стороне от проезжей дороги, стоял танк — в отверстии видны были согнутые колени и ноги, самое тело оставалось внутри танка: танкист погиб — вероятнее всего сгорел — в своем танке. Такие трупы, об'яснили нам, разрубают на части и вынимают из танка кусками...
[показать]Трупы теперь встречались на каждом шагу. Все они были в таком положении, будто смерть застала их неожиданно, молниеносно. Невозможно было вообразить, что когда-то все это были живые люди — как будто они сделаны были из папье-маше или из воска; мы шли в каком-то страшном паноптикуме. Некоторые были босы, у других — одна нога в валенке, другая — босая... Лица молодые, некоторые, были странно спокойны, другие застыли в страшной гримасе. Снег запорошил их давно небритые лица, некоторые были совсем занесены снегом и как бы прикрыты снежным саваном, у других лица были только припудрены. Позы все были странные, неестественные. Один из них был в сидячем положении… На многих видна была кровь, но не черная, как это бывает у убитых через несколько дней после смерти, а алая или темно-алая, как застывший и засохший сурик. Эти красные пятна резко выделялись на снежном поле и видны были далеко. Попадались и такие, которые, очевидно, были ранены еще в предыдущих боях — с белыми повязками на головах, с забинтованными руками. Видел одного, у которого прямо во лбу была зияющая дыра почти с кулак величиной — ну, этот, по крайней мере, не мучился... Я долго вглядывался в эти лица, но ничего не мог прочитать в их страшной неподвижности.
По два-три трупа лежали около тут же стоявших разбитых танков. Их лица и руки были совершенно черны и лоснились от копоти. Один из корреспондентов наивно даже воскликнул: «негры!» Но то были вовсе не негры, а танкисты, большинство которых сгорели заживо.
Трупы встречались всюду — по одному, по два, целыми группами; были места, где они лежали кучами, один на другом ― в самых страшных и непонятных позах.
Мы шли теперь по самому полю битвы, вернее было бы сказать, по полю истребления. Как я позднее узнал из об'яснений, 34-ый Танковый Дивизион находился здесь уже около месяца, окопавшись от окруживших его со всех сторон финнов, отрезавших его от других частей Красной Армии. За это время он успел устроить себе землянки. Мы видели окопы, направленные в разные стороны — в том числе и против русской границы, видели и эти землянки. И те и другие, по словам сопровождавших нас финнов-военных, сделаны были очень плохо. Не могу судить об окопах, что же касается землянок, то они, в самом деле, поражали своей какой-то первобытностью. Это были просто ямы, прикрытые сверху молодыми елями и еловыми ветвями. В диаметре эти ямы имели 5-6 метров. В некоторых из них было какое-то подобие нар из земли. Мы видели землянки, в которых было раскинуто по несколько трупов — некоторые из них лежали головою вниз и ногами вверх по стенкам этой ямы, как бы звездами. Нетрудно было восстановить то, что здесь произошло. Ликвидация 34-го Дивизиона была произведена в ночь с 28 на 29 февраля и 29-го февраля утром. Возможно, что ночью они были захвачены врасплох, и нападавшие бросали внутрь землянок, в спящих, ручные гранаты. На это указывали и босые ноги некоторых трупов.
Трудно и даже просто невозможно описать во всех подробностях поле битвы. Землянки, окопы в разных направлениях, в стороне разбросаны танки, разбитые грузовые автомобили. Расщепленные снарядами и поваленные деревья. Каски, штыки, расщепленные пулями винтовки, обоймы, патроны, патронные сумки, какие-то жестянки, вывернутые чемоданы с бумагами. Несколько сломанных пишущих машин, даже две швейные машины, разбитая походная аптечка, две разбитых гармошки... Два небольших бочонка, один из них открыт и наполовину опорожнен — в нем мелкая смерзшаяся рыба вроде копчушки или килек. Мне об'яснили, что отрезанный и окруженный со всех сторон Дивизион сильно голодал, и ему сбрасывали продовольствие на парашютах — большею частью все это попадало в расположение финских частей. Тут же валялся разбитый ящик чая.
Но что всего больше поражало, это обилие всякого рода бумаги — печатной и писаной. Эту особенность современного поля битвы отмечают, между прочим, все корреспонденты и на других фронтах. Вряд ли какая другая армия оставляла на полях сражений столько печатного и писаного материала, как Красная Армия. Ученические тетради, из очень плохой бумаги, с напечатанной на задней обложке таблицей умножения, всюду были рассыпаны по снегу. Снег усеян листками бумаги, обрывками газет и книгами. Книг — великое множество! И по странной случайности первая подобранная мною книга была томиком Гаршина, с рассказом «Четыре дня» — этим страстным, рвущимся из души и из глубины израненного сердца протестом против войны... На груди одного из трупов я увидал две толстые книги, полузанесенные снегом — их, очевидно, положил уже на труп какой-нибудь финский солдат. То были — Мамин-Сибиряк и «Домби и сын» Диккенса.
В разбитом автомобиле-камионе я нашел целую кучу книг — то была, очевидно, походная библиотека Дивизиона. Около этих книг я подобрал тетрадь в клеточку, на которой имелась следующая надпись: «Опись книг походной библиотеки 64-го Противотанкового Дивизиона. Записано 16-го октября 1939 года в дер. Заячья Сельга». Тетрадь эта и в настоящее время находится у меня. В каталоге значилось 109 книг художественной литературы, в том числе Лермонтов, Пушкин, Толстой, Шевченко, Золя, Короленко, Успенский, Горький, Маяковский, Н. Островский, Вс. Иванов и современные советские писатели. Имелось 135 книг исторического и социально-экономического содержания, в том числе четыре экземпляра «Истории СССР» Шестакова, 17 экземпляров «Истории ВКП(б)», полное собрание сочинений Ленина и Сталина, книга Клаузевица. Между прочим — в «Истории ВКП(б)» портрет маршала Блюхера был несколько раз перечеркнут красным карандашом, его имя было зачеркнуто и в тексте; а изображение расстрелянного маршала Егорова было даже крепко заклеено белой бумагой. Много валялось повсюду технических и военных книг — «Устав внутренней военной службы РККА», «Полевой устав пехоты РККА», «Строевой устав пехоты РККА», «Наставление по стрелковому делу РККА» и огромная еще неразвязанная связка книг — «Наставление к лыжному спорту»...
Сопровождавший меня — видимо, по собственному желанию — молодой финский солдат, хорошо говоривший по-немецки и признавшийся, что он начал изучать русский язык (он походил больше на студента, чем на солдата — быть может, он и был студентом), давал мне об'яснения. По его словам, окруженный со всех сторон Дивизион оказал отчаянное сопротивление — сдаться он отказался. Убито здесь было всего 2.050 человек, в плен сдались только 58 человек; затем в течение двух дней из леса приходили обмороженные. Всего из Дивизиона уцелело не больше ста человек. — «Многие, — рассказывал он, — поднимали руки, но находившиеся рядом с ними отстреливались до последнего момента, поэтому приходилось уничтожать всех. В Дивизионе оказалось около тридцати женщин, все они были в мужской одежде и дрались, как львицы — еще храбрее мужчин — и отстреливались кто из револьверов, кто из винтовок. Все они тоже были убиты. Это были либо сестры милосердия, либо фельдшерицы. Их пол был установлен уже на трупах».
Я вспомнил о них, когда, через два года, смотрел в Нью-Йорке советский фильм «Девушка из Ленинграда». Не этот ли героический эпизод из финско-советской войны был изображен в этом трогательном советском фильме?...
В то время как мои спутники — журналисты и каме-ра-мэн'ы — собирали на память каски, штыки и медные гильзы от боевых снарядов, я подбирал тетради, письма, различные документы... Подбирал, пока ко мне не подошел сопровождавший нашу группу финский офицер. — «Весьма сожалею, — сказал он по-английски, — но мы имеем распоряжение: с поля сражения нельзя уносить ни одного писаного листка. Книг берите, сколько угодно»... — и он сделал широкий жест рукой. Набранную уже охапку бумаг пришлось, скрепя сердце, положить на землю. Впрочем, я должен признаться: когда офицер отошел в сторону, я, внимательно следя за ним, старался подобрать всякий лоскуток бумаги, который мне казался интересным, каждое письмо, каждый конверт. Я совал все это вместе со снегом впопыхах в карманы, за пазуху, оборвал едва ли не все пуговицы у своего пальто и кое-что мне удалось унести... À la guerre comme à la guerre. Мне удалось подобрать 11 писем и одну записную книжку...
Среди этих подобранных мною писем — возле сидения автомобиля — было одно письмо, написанное, в отличие от остальных, хорошим почерком (я бы сказал, типичным почерком русского интеллигента). Оно адресовано «Милому и дорогому Дмитрию Павловичу». «Всем сердцем я с Вами, все разговоры наши склоняются к Вам, в Финляндию, и главным образом — все обращенно к Вам... Последние дни у нас очень морозные, Не так силен мороз, как ветер ужасный. Каково же Вам? да еще в военных условиях? Да, собственно, и условий-то нет у Вас ни каких, скорее всего у Вас — все условно... Все, что Вам встречается на пути — одно воспоминание (был дом, был сарай и т. д.). Да и надеяться то на что-нибудь подходящее в смысле дома с крышей очень трудно, т. к. все сжигают эти проклятые белофинны. Так и хочется полететь и сверху их так располосовать, чтоб Вам была очищенна дорога. Да и дорог-то нет. Лес и болота. По карте не могу узнать, где же в этой ужасной стране начинается дорога? Скоро ли Вы выберетесь из глуши лесов и болот? Неужели ни одного паршивенького домика нет для лазарета? Или, вернее для Вашего отряда?... Вчера от нас мобилизовали двенадцать сестер... Желаю Вам здоровья и благополучия во всем». Адресат, по-видимому, доктор — как и отправитель; можно думать, что оно прислано из Ленинграда. Судьба Дмитрия Павловича не вызывает сомнений.
Не менее трагической показалась мне и другая находка: возле одного трупа я нашел «Выигрышный лотерейный билет» стоимостью в сто рублей...
Все брали с поля битвы что-нибудь себе на память я взял томик Пушкина и русский штык.
________________________
Книгу В.М.Зензинова "Встреча с Россией" (формат PDF) можно скачать ЗДЕСЬ .