Утром 24 февраля один взвод учебной команды под его началом был послан на Знаменскую площадь (у Московского, тогда — Николаевского вокзала) с задачей рассеять толпу:

 
«Публика окружила нас сзади, идущие на нас кричат: «Солдатики, не стреляйте». Я сказал: «Не бойтесь, стрелять не будем». Толпа людей с красными флагами приблизилась к нам. Я в то время, что называется, обалдел. Думаю: стрелять — погиб, не стрелять — погиб. Офицер стоял здесь. Я подхожу к нему и говорю: «Они идут, хлеба просят, пройдут и разойдутся». Он взглянул на меня, улыбнулся и ничего не сказал. Он стоит, ничего не говорит и жестом показывает — проходить — говорит: «Проходи, проходи».
Толпа прошла — обогнула нас по обеим сторонам и остановилась около памятника [Александру III]. Проходя, кричали: «Ура, молодцы солдатики». Там говорили ораторы: что говорили, не слышно было.
Пробыли мы там до 6 ч[асов] вечера».

То же было и 25 февраля: солдаты-волынцы, действуя без офицеров, постарались самоустраниться, избежать столкновения с демонстрантами.

Однако рядом с ними происходили очень характерные для этого дня события, чему, вероятно, волынцы были свидетелями. Вот как об этом повествуют полицейские донесения:

«Около 5 часов дня/.../ толпа в несколько тысяч человек устроила митинг около памятника Александру III. Разгонять эту толпу явился со Старого Невского пристав Крылов с отрядом донских казаков. Увидев красный флаг, он ворвался в толпу и, схватив флаг, повернул назад, но тут же упал, сбитый ударом в спину, а затем был убит. Полицейский чин, сообщивший об этом, добавил, что Крылов убит казаками».

Вечером 25-го в казарме стало известно, что назавтра учебную команду Волынского полка поведет сам командир — двадцатипятилетний штабс-капитан И.С. Лашкевич.

Кирпичников, хорошо его зная, понимал, что теперь избежать стрельбы не удастся. И Кирпичников попытался организовать ядро сопротивления, что ему в данный момент не удалось: «Собрались взводные, фельдфебель Лукин и я. Я говорю: «Завтра пойдет Лашкевич. — Вы будете стрелять? Предлагаю: давайте лучше не стрелять». Он упирается: «Нас, говорит, повесят». Стал говорить, что будто зашиб рану и завтра идет в лазарет. Утром, действительно, ушел в лазарет».

Утром 26-го Кирпичникову ничего не оставалось, как следовать на Невский проспект за своим командиром: «Я в толпе отстал, пошел за дозором. Подхожу и говорю: «Настает гроза. Цельная беда — что будем делать?» Солдаты говорят: «Действительно беда — так и так погибать будем». Я сказал: «Помните, если заставят стрелять, — стреляйте вверх. Не исполнить приказа нельзя — можно погибнуть. А Бог бы дал вернуться сегодня вечером в казармы, там решим свою участь».

Лашкевич приказал горнисту играть сигнал, приказал колоть, бить прикладом и стрелять».

Лучшим исполнителем приказов Лашкевича оказался старший в роте прапорщик Воронцов-Вельяминов:

 

«Воронцов приказал горнисту играть 3 сигнала. Люди очевидно сигнала не понимали — стояли на месте» — кстати, то же самое когда-то происходило и 9 января 1905 года: гражданская публика не понимала звуковых военных сигналов, и последующая стрельба оказывалась для нее полной неожиданностью!

Кирпичников продолжает рассказ: «Я стоял шагах в 50 сзади. Командует: «Прямо по толпе пальба — шеренгою. Шеренга 1, 2, 3, 4,5-- пли».

Раздался залп. С верхнего этажа дома по Полтавской (улица, пересекающая Гончарную) посыпалась глина. Толпа разбежалась —убитых ни одного человека. Он сказал: «Целить в ноги, в бегущую толпу». 2-й залп. Рикошета не видно было [т. е. в этот раз солдаты целились выше домов]. Ни убитых, ни раненых. Говорит: «Вы стрелять не умеете. Зачем волнуетесь, стреляйте спокойно». Я говорю солдатам: «Верно, верно. Вы, ребята, волнуетесь. Вы лучше стреляйте».

Солдаты разговорились с вольными. Воронцов велел солдатам сойтись, сам прошел по Лиговке, прошел в проезд, сел на тумбочку и опять начал стрелять. Говорит: «Какие умные. Питаете доверие к докторам, знаете, что вас вылечат». Тут он убил 4 человек (ок[оло] 4 часов дня). Потом он вышел на Гончарную, оставил за себя [прапорщика] Ткачуру и пошел в гостиницу выпить (он уже тогда был пьян)» — вот вам и «сухой закон»!

Кирпичников продолжает: «Я пошел искать взводных командиров: Маркова, Козлова. Говорю им: «Что делается.''Стыд и грех!» Они молчат. Мы решили с Козловым и Марковым, когда вернемся в казармы, обдумаем, что делать.

Подобную «практику» солдаты проходили в эти дни по всему центру столицы. Таким было начало «безкровной» Февральской революции; в последующие дни в Петрограде и окрестных портовых городах только убитых оказалось около двух тысяч человек. Неудивительно, что нервы солдат сдавали.

Знаете, ведь по сути дела, с какой стороны ни посмотри, в столице происходило полное безобразие, и следовало либо немедленно его прекратить и навести в Петрограде порядок (к чему тщетно взывала Царица), либо столь же немедленно смести власть, допустившую такое безобразие.

Шут знает, как бы развивались дальнейшие события. Возможно, с утра 27 февраля никаких волнений не было бы и вовсе, но свое веское слово решил сказать Тимофей Иванович Кирпичников.

В полночь с 26 на 27 февраля 1917 года учебная команда Волынского полка вернулась в казарму — после тяжелого дня, когда солдаты были свидетелями многочисленных убийств, но сами, по инициативе Кирпичникова, всячески уклонялись от стрельбы по безоружным людям. В эту ночь Кирпичников — один-единстведный человек во всей столице — решил взять на себя ответственность за происходящие события.

 

Как все происходило — известно, но интересно, как это излагает наш герой.

 

В 5 часов утра 27 февраля, за час до законного подъема, учебная команда Волынского полка была поднята, приведена в порядок, накормлена и подготовлена младшими командирами к последующим действиям. Пришедший к 6 часам штабс-капитан Лашкевич застал своих подчиненных уже собранными в строй и вооруженными. Перед строем унтер-офицеры во главе с Кирпичниковым заявили о нежелании участвовать в расстрелах; Лашкевич пытался возражать, затем бежал — и был убит на казарменном дворе выстрелами в спину. И т.д.